Страница 6 из 30
Кровь потекла по пальцам, затекла между фалангами, упала на пол темными каплями. Я поднесла руку к лицу, посмотрела на содранную кожу, белеющую кость в глубине раны. И медленно, почти с наслаждением, слизнула кровь с разбитых костяшек.
Соленый. Металлический.
Этот вкус отрезвил меня.
- Я выберусь, - прошептала я в пустоту.
Я подняла голову, глядя на дверь, за которой, знала, стоял он. Слушал. Ждал.- Я выберусь, Грейсон. И тогда ты пожалеешь, что не убил меня сразу. Никто не ответил. Только ветер завыл в трубе.
Я стояла посреди его логова, сжимая разбитую руку, чувствуя, как кровь капает на пол, мешаясь с его запахом, теплом, присутствием.
Где-то глубоко внутри. под слоями ярости и гордости, волчица заскулила. Тонко. Противно. Жалобно.
Тоскливо.
По нему.
Внутри, на уровне инстинктов, она уже тянулась к его запаху, искала его тепло, скулила, звала. Истинный. Он здесь. Он рядом. Почему ты отталкиваешь его, дура? Я зажмурилась, стиснула зубы, ударила пяткой по полу.
- Заткнись, - прошипела я. - Заткнись, дура. Мы не сдаемся.
Она заскулила громче. Я сжала кулаки, вонзая ногти в свежие раны, заставляя боль заглушить её голос. Мы не сдаемся.
Я не сдамся.
Глава 4
Я просидела взаперти всю ночь
Сначала - колотила в дверь, связанными руками. Била плечом, царапала косяк ногтями, пинала ногами, пока колени не заныли тупой болью.
Кричала. Срывала голос до хрипа, до того, что из горла вылетал только сиплый вой. Но дверь не шелохнулась.
Потом упала на кровать, уткнулась лицом в подушку - и разревелась. Слезы текли горячие, соленые, заливали лицо, мешались с кровью из разбитых губ.
Я рыдала в мех, как щенок, вздрагивая всем телом, и не могла остановиться. От злости. От бессилия. От того что я выживала в одиночку в чужом лесу - а теперь лежу, связанная, в клетке, и не могу даже почесать нос. Волчица внутри скулила вместе со мной. Это было унизительно - слышать её жалобный вой в своей голове, чувствовать, как она царапает изнутри ребра, просится наружу, просится к нему. Да заткнись ты! Предательница!
Я зарылась лицом в подушку глубже, зажала уши коленями, пытаясь заглушить всё: ветер, своё дыхание, её скулёж. Под утро я просто лежала.
Тело онемело от напряжения, глазницы горели от высохших слез. Я вытянулась на кровати, раскинув ноги, глядя в потолок - на темные балки, на тени, которые плясали от угасающих углей в камине.
Руки затекли, запястья ныли от веревки - грубая пенька въелась в кожу, оставив красные, воспаленные борозды. Я перестала чувствовать пальцы; они онемели и висели плетьми, как чужие. Слушала ветер.
Он выл за стеной - протяжно, тоскливо, как я пару часов назад. Где-то в трубе гудело, дребезжало стекло в маленьком окошке под потолком, снег бился в стены. Лес шумел, жил своей жизнью, а я лежала в его логове и чувствовала, как силы утекают из меня с каждым выдохом. В голове было пусто. Только одна мысль билась, как муха о стекло: когда он придет? И что я сделаю? Когда засов лязгнул, я подскочила - резко, как пружина, раздирая веревкой кожу на запястьях. Глаза распахнулись, тело напряглось, мышцы взвились в готовности. Я прижалась спиной к изголовью кровати, сжала кулаки (насколько позволяла веревка), оскалилась. Колени подогнулись, готовая в любой момент прыгнуть, вцепиться, вгрызться - неважно в кого. неважно куда, лишь бы почувствовать, что я еще опасна. Дверь открылась.
Вошёл Грейсон.
Свежий.
Я моргнула, прогоняя пелену усталости. Он был чисто вымыт - волосы влажные, уложенные назад. Рубаха - светлая, льняная, распахнутая на груди - обнажала полосу жестких темных волос, уходящую вниз к ремню, и мышцы, перекатывающиеся под кожей при каждом движении. От него пахло водой, мылом, деревом и сытостью. Он выспался.
Он поел.
Он был жутко довольным собой - это читалось в каждом шаге, в каждом движении, в том, как он приподнял бровь, глядя на моё растрёпанное, опухшее, зареванное лицо.
В руках - тарелка. От неё валил пар - мясо, сочное, темное, с прожилками жира, лежало горкой на глиняной посуде. Запах ударил в ноздри - горячий, мясной, насыщенный, и у меня скрутило желудок так, что я чуть не застонала вслух. Рот наполнился слюной моментально, настолько, что пришлось сглотнуть, чтобы не потекла по подбородку. Рядом с тарелкой - кружка. Тоже горячая, пар поднимался к потолку, пахло травами и медом. Согревающее питье. Он принес мне согревающее питье. Как заботливый хозяин - своей скотине.- Проснулась, дикая, - ухмыльнулся он, ставя тарелку на стол. Глина глухо стукнула о дерево, мясо колыхнулось на тарелке, сок плеснул через край, оставляя на столешнице темный жирный след.
Грейсон выпрямился, опершись рукой о край стола, и посмотрел на меня с высоты своего роста - лениво, сыто, с особенным мужским самодовольством, от которого у меня внутри всё переворачивалось от злости. Жива ещё?
А ты как думаешь? - оскалилась я, поправляя задранную ночью майку. Ткань сбилась под грудь, открывая полоску голого живота, впалого от голода, с выпирающими ребрами. Я дернула её вниз, одернула резко, зло, чувствуя, как щеки вспыхивают от того, что он видел меня такой - растрепанной, грязной, уязвимой.
Взгляд его скользнул по моему животу, задержался на мгновение - и я ощетинилась, инстинктивно прикрываясь локтем.
Решил, что я сдохну от тоски по твоей роже?
Он усмехнулся - коротко, без веселья, скорее оценивающе. И вдруг шагнул ко мне. Резко, без предупреждения. Я дернулась назад, вжалась в спинку кровати, но он уже наклонился, и его пальцы сомкнулись на веревках, стягивающих мои запястья.
- Эй! - Дернулась я, пытаясь отползти.
Поздно.
Он рванул веревку вверх, заставляя меня приподняться на коленях. Веревка впилась в воспаленные запястья, в ссадины, и я зашипела - сквозь зубы, но звук вырвался сам, жалкий, полный боли. Унижение.
Он наслаждается этим.
- Тихо, - бросил он.
Грейсон надавил пальцами на узлы - коротко, сильно, и веревка лопнула. Просто распалась по швам, как старая нитка, не выдержав его хватки. Пенька осыпалась на шкуры, на мои колени, и я почувствовала, как кровь приливает к освобожденным рукам, как иголки покалывают онемевшие пальцы. Он отпустил мои запястья, разжал пальцы, отступил на полшага, давая мне пространство.- Решил, что ты с голоду сдохнешь,