Клубника и Вероника

– У нас есть дочь. Алиса. Ей шесть. Сейчас она с моей мамой в Москве. Я приехал в Сочи, потому что… не мог больше находиться там. В каждой кофейне – её запах. В каждом парке – её смех. В каждой книге – её закладка. Я просто не мог дышать.

Он говорил тихо, почти шёпотом. Не смотрел на Веронику – смотрел на свечу. Пламя колебалось от ветра, отбрасывало тени.

– Я не знал, как жить дальше, – продолжал он. – Думал, что если сбегу – станет легче. Переехал в Сочи. Открыл ресторан. Работал с утра до ночи, чтобы не думать. Не помогало.

– А потом?

– Потом я увидел тебя, – он, наконец посмотрел на неё. В его глазах стояли слёзы. – На набережной. Ты шла в соломенной шляпе и улыбалась чайкам. И я подумал: «Боже, как же давно я не видел такой лёгкости».

Вероника почувствовала, как по щеке течёт слеза.

– Почему ты не сказал мне сразу? – спросила она. – О Лене? Об Алисе?

– Потому что… – он запнулся. – Потому что ты первая женщина за три года, на которую я посмотрел и захотел жить. Не существовать. Жить. И я боялся, что если ты узнаешь правду – уйдёшь. Решишь, что я слишком сложный. Слишком сломанный. Слишком… с грузом.

– Ты боялся, что я испугаюсь?

– Я боялся, что ты будешь права, если испугаешься, – он усмехнулся горько. – Потому что я и правда сложный. У меня есть дочь, у которой умерла мама. У меня есть прошлое, которое я не могу забыть. У меня есть рестораны, которые требуют внимания. У меня нет соцсетей – потому что однажды меня уже сломали через них. Я – не подарок, Вероника. Я – вызов.

Вероника встала. Подошла к нему. Они стояли лицом к лицу – в полуметре. Между ними – тишина и красное вино в бокалах. И свечи. И закат за окном.

– Дима, – сказала она. – Я флорист. Я работаю с умирающими цветами каждый день. Я знаю, что такое смерть. Я видела, как вянут розы, как сохнут пионы, как осыпаются лепестки цветов. И знаю, что любовь не лечит смерть. Но она даёт силы жить дальше. Ты жил. Ты растил дочь. Ты открыл ресторан. Ты не сломался.

– А ты? – спросил он. – Ты не боишься?

– Боюсь, – честно сказала Вероника. – Очень. Но не тебя. Не твоего прошлого. Не твоей дочери. Я боюсь, что не справлюсь. Что буду недостаточно хороша для вас.

Он посмотрел в её глаза. Долго. Так, что она забыла, как дышать.

– У меня есть дочь, – сказал он. – Она любит динозавров, не ест лук и боится грозы. Ты готова к этому?

– Я не знаю, – честно ответила она. – Но я хочу попробовать.

Он взял её за руку. Поднёс к губам и поцеловал – нежно, почтительно, как целуют святыню.

Она закрыла глаза. И в этот момент – за дверью что-то грохнуло.

– Полиция, открывайте! – раздался голос из коридора. Громкий, требовательный, с металлическими нотками.

Вероника узнала этот голос. Катя. Она привела полицию.

– Катя, нет! – закричала Вероника, бросаясь к двери.

– Полиция, немедленно откройте дверь! – повторил голос.

Дима смотрел на Веронику. В его глазах не было страха – только грусть. И какое-то странное понимание.

– Она права, – сказал он тихо. – Проверять меня – правильно.

– Она ненормальная! – почти закричала Вероника, распахивая дверь.

На пороге стояла Катя – раскрасневшаяся, запыхавшаяся, в той самой кепке с надписью «I see dead people». Волосы растрепаны, глаза горят. За её спиной маячил полицейский – молодой, высокий, с усами, которые явно были предметом его гордости, и с таким скучающим лицом, будто его оторвали от ужина, чтобы вытащить на очередной ложный вызов.

– Вероника! Ты жива! – Катя схватила подругу за плечи и принялась ощупывать, проверяя целостность конечностей.

– Кать, я в порядке!

– Ты не отвечала на сообщения двадцать минут! – Катя ткнула пальцем в часы. – Двадцать минут, Вероника! За это время можно совершить убийство, расчленить труп и вывезти останки в море!

– Мы разговаривали! – Вероника попыталась высвободиться, но Катя уже просочилась в квартиру и вцепилась взглядом в Диму.

Он стоял у окна, спокойный, как удав. Бокал с красным вином в руке. Свечи позади него горели ровным пламенем, создавая почти кинематографичную картинку.

– Ага, – сказала Катя, подозрительно щурясь. – Значит, вы «разговаривали». При свечах. С вином. В закрытой квартире.

– Катя, прекрати!

– А где ребёнок? – Катя обернулась к Веронике. – Ты знаешь, что у него есть ребёнок? Он тебе сказал?

– Сказал, – тихо ответила Вероника.

– И ты не убежала?

– Нет.

Катя посмотрела на Диму. Долго. Взвешивающе. Потом перевела взгляд на полицейского, который терпеливо ждал в дверях.

– Извините, – сказала она ему. – Ложная тревога. Можете идти.

Полицейский облегчённо выдохнул, пожелал «спокойной ночи» и исчез. Катя осталась. Закрыла за ним дверь. Сама.

– Я останусь, – объявила она, скрещивая руки на груди. – На всякий случай.

– Кать…

– Я сяду в углу и не буду мешать, – пообещала Катя. – Обещаю.

Она тут же устроилась в кресле у окна, достала телефон и, судя по всему, приготовилась к долгому сидению. Вероника посмотрела на Диму. Тот пожал плечами с такой безмятежностью, что стало ясно: его уже ничем не проймёшь.

– У неё хорошо получается, – сказал он. – Заботиться.

– Это её суперсила, – вздохнула Вероника.

– И её проклятие, – буркнула Катя из кресла, не поднимая головы.

Ужин продолжился втроём. Катя отказалась от вина («Я за рулём трезвости»), но от еды – нет. Дима подал запечённые овощи, ризотто с трюфельным маслом и какой-то невероятный десерт – что-то с лимоном и мёдом, в меру сладкое, в меру кислое, тающее во рту.

Катя ела молча, но Вероника заметила, как её глаза округлились после первого же кусочка ризотто. Она пыталась сохранять каменное выражение лица, но еда была слишком вкусной.

– Вкусно, – процедила Катя сквозь зубы. Как будто признавать это было больно.

– Спасибо, – улыбнулся Дима.

Они говорили о всякой ерунде – о погоде, о доме, о том, какие места в Сочи стоит посмотреть. Катя иногда вставляла едкие комментарии, но в целом вела себя тише воды.

Когда часы пробили одиннадцать, Вероника встала.

– Нам пора, – сказала она.

– Я провожу, – Дима поднялся.

– Не надо, – отрезала Катя. – Я провожу её сама. Спасибо за ужин.

Она вцепилась в Вероникину руку и потащила её к выходу, не дав подруге даже попрощаться нормально. Дима остался стоять у открытой двери. В последний момент Вероника обернулась.

– Завтра? – спросила она.

– Завтра, – ответил он.

Катя захлопнула дверь.