Клубника и Вероника

Он сказал это так легко, будто цитировал открытку из сувенирной лавки. Вероника невольно сравнила с Димой. Дима бы не сказал так. Дима бы промолчал, взял за руку, и этого было бы больше, чем любых слов. Потому что Дима – это тишина, в которой слышно всё. А Артём – это шум, в котором ничего не разобрать.

– Слушай, – сказал Артём, отставляя бокал. – У меня сегодня вечером свободное окно. Может, сходим куда-нибудь? Танцы? Кино? Пляж под луной?

Вероника посмотрела на него. Красивый. Открытый. Никакой тайны – всё на ладони. Никаких вдовцов, никаких дочерей, никаких семи ресторанов. Просто парень, который любит море и не боится улыбаться.

Она могла бы. Могла бы сказать «да», пойти с ним, забыть про Диму, про вдовство, про сообщение Кати, про ребёнка, который живёт в другом городе и ждёт папу. Могла бы раствориться в этом лёгком, ни к чему не обязывающем флирте.

Но вместо этого она сказала:

– Сегодня не могу. Извини.

– Завтра? – не сдавался он.

– И завтра, наверное, нет.

Он понял. Кивнул. Улыбнулся – чуть грустнее, чем обычно.

– Значит, тот самый? – спросил он.

– Возможно, – ответила Вероника.

– Тогда держись, – он взял её руку и легонько сжал – по-дружески, без намёка. – Такие мужчины, как тот самый, обычно самые сложные. Но если он выбрал тебя – значит, ты стоишь его сложностей.

Он ушёл первым – махнул рукой, надел солнечные очки и растворился среди пляжных зонтиков, ярких, как конфетные фантики. Вероника осталась сидеть на гальке, смотреть на море и думать.

Она выбрала.

Ещё до того, как Артём предложил танцы. Ещё до того, как Катя нашла документы. Ещё в тот вечер на пирсе, когда Дима взял её за руку и сказал: «Я хочу тебя поцеловать».

Она выбрала его.

Даже не зная правды. Даже не зная, что у него была жена. Даже не зная, что есть маленькая девочка, которая ждёт папу.

Она выбрала его просто так. Потому что сердце – оно не спрашивает документы. Оно просто бьётся быстрее, когда видит его. И всё.

Вечером она собиралась долго.

Душ – тёплый, с пеной, с гелем, пахнущим ванилью и кокосом. Волосы – высушила феном, уложила крупными волнами. Платье – не то, вчерашнее, а другое. Белое. Длинное. Лёгкое, как облако. Оно струилось при каждом движении, переливалось на свету, делало её похожей на героиню старого фильма.

Катя сидела на кровати, скрестив ноги, и сверлила её взглядом.

– Ты уверена? – в сотый раз спросила она.

– Уверена.

– Возьми с собой баллончик.

– Не возьму.

– Тогда хотя бы поделись геолокацией, – потребовала Катя.

– Уже поделилась, – вздохнула Вероника, поправляя сережки.

– И звони мне каждый час, – добавила Катя. – Не реже.

– Кать, я иду на ужин, а не на допрос в гестапо.

– В гестапо хотя бы кормят перед расстрелом, – мрачно заметила Катя.

Вероника рассмеялась. Потом подошла к косметичке, долго выбирала – какой флакон сегодня? Что соответствует моменту? Что скажет о ней больше, чем слова?

Она выбрала «Поцелуй ночи». Чувственные, с мускатом и карамелью, с нотой запретного плода. Для особых случаев.

Она пшикнула на шею, на запястья, за уши. Аромат разлился тёплой, дурманящей волной – сладкий, глубокий, чуть терпкий. Пахло не просто клубникой – пахло тайной. Обещанием. Риском.

Она посмотрела на себя в зеркало. Белое платье, лёгкий загар, глаза блестят – не то от слёз, не то от решимости. На щеках – лёгкий румянец.

– Если я не вернусь до двенадцати, – сказала она, – вызывай полицию.

– Вызову спецназ, – пообещала Катя.

– Договорились.

Она вышла.

Дима встретил её у дверей своей квартиры.

Квартира была на верхнем этаже старого дома – того самого, мимо которого они проходили вчера. Тёмный подъезд с мраморным полом, старый лифт с коваными дверцами, запах воска и времени. Вероника поднималась и чувствовала, как сердце колотится где-то в груди.

Он ждал на пороге. В белой рубашке, с закатанными рукавами, босиком. Волосы чуть влажные – видимо, недавно из душа.

– Проходи, – сказал он.

Она прошла.

Квартира оказалась небольшой, но уютной. Высокие потолки, лепнина, старый паркет. На стенах – картины: море, горы, закаты. На полках – книги, много книг. Нет фотографий – ни одной. Только на подоконнике – горшок с базиликом и маленькая стеклянная фигурка слона.

Стол был накрыт на двоих. Белая скатерть, свечи в подсвечниках, хрустальные бокалы. На тарелках – что-то красивое, пахнущее травами и лимоном. На плите что-то томилось, издавая аромат, от которого у Вероники заурчало в животе.

– Садись, – он показал на стул. – Я сейчас.

Он ушёл на кухню. Вероника осталась одна в комнате. Огляделась. Всё было продумано, чисто, красиво – но безлико. Как будто здесь жил человек, который не хотел оставлять следов. Или который боялся их оставлять.

Она подошла к книжной полке. Взяла первую попавшуюся – томик Бродского, потрёпанный, с закладками. Открыла наугад: «Ни страны, ни погоста не хочу выбирать…»

– Ты читаешь Бродского? – спросила она, когда Дима вернулся с бутылкой вина.

– Иногда, – он улыбнулся. – Когда грустно.

– А сегодня грустно?

– Сегодня – нет, – он посмотрел на неё. – Сегодня волнительно.

Он разлил вино – красное, густое, пахнущее вишней и дубом. Протянул ей бокал.

– Белое? – спросила Вероника, принимая.

– Красное, – ответил он. – Ты не против?

– Не против, – сказала она, хотя обычно не пила красное.

Сегодня – всё было впервые. Всё было особенным.

Он сел напротив, но не за стол – на подоконник, спиной к закату. Огонь свечей освещал его лицо снизу, делая его почти красивым – нет, красивым. Всегда красивым. Но сейчас в этом лице было что-то новое – уязвимость.

– Ты знаешь, – сказал он, глядя на неё. – Твоя подруга нашла обо мне всё.

– Откуда ты знаешь? – спросила Вероника, хотя догадалась: он чувствовал. Чувствовал, как она изменилась за эти сутки.

– Потому что я сам бы нашёл, – он отпил вино, поставил бокал на подоконник. – Она молодец – настойчивая, внимательная, въедливая. Правильная подруга для такой девушки, как ты.

– Какой – «такой»?

– Доверчивой, – сказал он. – Открытой. Легко ранимой. Которая верит в клубнику и чудеса.

Он помолчал. Собрался с мыслями.

– Мою жену звали Лена, – сказал он. – Она умерла три года назад. Рак поджелудочной. Быстро. Страшно. За три месяца.

Вероника молчала. Сердце колотилось где-то в груди.