Почтальон

Часть углового плинтуса лежала сейчас сбоку, возле стены — выбитая, быть может, той самой волной ледяного воздуха. И в щель, что образовалась между полом и стеной, просовывались две руки. Вероятно, человеческие. Вот только Никита никогда в жизни не сумел бы вообразить человека, которому они принадлежали. Что там — тощие конечности Терезы Конрадовны! Она-то, оказывается, была ещё упитана в сравнении с тем, кто пытался вылезти сейчас из-под пола.

Руки

подпольного

создания являли собой кости, на которых и кожи-то почти не просматривалось. А то, что от неё оставалось, свисало такими рваными клочьями, что казалось: их отрывали зубами. Да ещё и жевали то, что находилось рядом с разрывами. И, хотя раны не кровоточили, Никита ни за что не назвал бы их зажившими. Они выглядели скорее

примороженными.

Что было и неудивительно, учитывая, каким холодищем веяло из того угла.

Однако даже не этот рваный вид ужасал в появившихся руках более всего. За доски пола существо цеплялось пальцами, ногти на которых отросли до такой степени, что, пожалуй, оказались бы подлиннее, чем когти тигров, которых Никита видел когда-то в Московском зоопарке. Хотя и это было не самое худшее. Ногти рваного

(монстра)

человека были сплошь черны, как если бы их обладателю ежедневно приходилось разгребать ими землю. Там и сям их покрывали трещины. А из-под одного ногтя — что находился на большом пальце левой руки — вылезал, извиваясь, тонкий белёсый червяк.

У Никиты снова скрутило желудок. И как он пожалел теперь, что съел сегодня утром четыре пирожка с капустой, прежде чем идти разносить почту!

А руки того, кто выбирался из-под пола, высунулись уже наружу по самые локти. И стали видны обшлага задравшихся рукавов какого-то партикулярного пиджака — когда-то вполне приличного, должно быть. Пиджачная материя, как видно, зацепилась за края того разлома, что образовался в полу. И человек, выбиравшийся наружу, попытался высвободить руки: принялся дергать ими — часто и асинхронно. Двигал он ими так быстро, что у Никиты от этого мельтешения даже голова закружилась. А Тереза Конрадовна подала, наконец, голос — яростно выкрикнула:

— Geh weg!1

И ровно в этот момент жуткое создание сумело вышибить одну из досок пола — что была к нему ближайшей. Так что руки его перестали мельтешить: он высвободил их до плеч, упёрся ими в край пролома, потянул себя вверх. А затем из-под выбитой доски показалась голова. Да нет, какая там голова: череп, на котором тоже почти не осталось кожи! Это

нечто

повернуло то, что могло бы считаться его лицом, к Терезе Конрадовне. И Никита увидел, как безгубый рот рваного чудища раззявился, а в мутных зенках, что едва виднелись в запавших глазницах, возникло вполне человеческое выражение: алчное торжество.

Никита не сдержался — издал громкий возглас ужаса. А чудище, само собой, его услышало: начало поворачивать голову в его сторону. Медленно — словно её крепили изъеденные ржавчиной шарниры. И гимназист-почтальон не стал дожидаться, что будет дальше. Развернувшись на каблуках, он рванул к двери на улицу с такой скоростью, что пустая почтовая сумка ощутимо надулась воздухом у него за спиной.

«Только не оглядывайся! Не оглядывайся!..» Ни единой другой мысли в голове Никиты не возникло.

И всё же он не выдержал: возле самого выхода оглянулся-таки. Рассмотреть

(Повезло!)

ничего не успел; однако из-за того, что он не глядел под ноги, гимназист-почтальон так сильно запнулся о порог, что лишь чудом устоял на ногах. Судорожно взмахнув руками, чтобы удержать равновесие, Никита сбил с головы свою меховую шапку-ушанку — и она покатилась, будто живая, обратно в дом. Но, по счастью, она тоже была из его

затрапезной униформы.

Так что Никита даже и не подумал за нею возвращаться. С непокрытой головой, в распахнутом тулупе он выскочил на улицу Жуковского и, очертя голову, помчал по направлению к Гоголевской: к

живому миру

, к дому. Пока он бежал, сумка ударяла его по левому боку, но теперь в ней точно ничего не лежало. Даже тетради, в которой Тереза Конрадовна так и не расписалась, там не было.

1 Пошёл прочь! (нем.)