Почтальон

— Будьте любезны, сударыня, расписаться вот здесь — в подтверждение того, что отправление вы получили, — проговорил он, надеясь, что в слабо освещенной прихожей хозяйка дома не промахнётся мимо нужной строки — распишется там, где надо.

Свет проникал внутрь только через дверь, открытую на улицу. Но, как ни странно, морозный воздух вместе со светом в прихожую не пробирался. Жара в доме, казалось, всё возрастала — как в бане, где без конца поддают жару.

А женщина в чепце отчего-то не спешила подходить к краснодеревному столику: застыла в другом конце прихожей. Но при этом — вот удивительное дело! — на свёрток она взирала жадным и каким-то нетерпеливым взглядом. Даже окружающий полумрак не мог этого скрыть.

— Прошу вас, зовите меня Тереза Конрадовна, — произнесла, наконец, вдова-докторша; в доме её немецкий акцент сделался почему-то более заметным.

При этих её словах колыхнулись пряди седоватых волос, что выбивались у неё из-под чепца. И Никиту даже с расстояния двух метров обдало горячим воздухом и каким-то кислым, совершенно старческим запахом — как если бы докторше было уже далеко за семьдесят. Никита едва удержался, чтобы не отшатнуться. Вместо этого он коротко и вежливо отдал поклон, назвал хозяйке дома своё имя. Поступил так чисто машинально. Отнюдь не жаждал он ей представляться. Но — приличия требовали, чтобы он отрекомендовался в ответ.

Впрочем, хозяйка дома, похоже, не услышала его. Сгорбившись, низко опустив голову, Тереза Конрадовна смотрела куда-то вниз: в угол прихожей. Именно из него — а не из распахнутой на улицу двери — веяло почему-то ледяным сквозняком. И вдова-докторша вдруг простёрла в ту сторону правую руку — сделав такое резкое движение, что широкий рукав её платья скользнул к плечу. Руку она вытянула раскрытой ладонью вперед, будто повторяя знаменитый защитный жест Будды, которым тот якобы остановил бешеного слона; Никите рассказывал эту историю папенька. И конечность Терезы Конрадовны выглядела такой худой, что больше походила на кость, обтянутую сморщенной кожей.

«Да что же это — она тут с голоду умирает?» — содрогнувшись, подумал гимназист-почтальон. И мгновенно ему вспомнились истории о том, в каком состоянии хоронили несчастных докторских детей. Неужто всё семейство покойного доктора-немца голодало, а никому не было до этого дела?

Никита знал: в Туле имелась хоть и небольшая, но весьма влиятельная немецкая община. Это пошло с семнадцатого века, когда на первые железоделательные заводы, что создавались в городе, приглашали мастеров из Германии. А в петровскую эпоху число их ещё больше возросло: требовались специалисты на казённую оружейную фабрику, основанную по царскому указу. Ну, а потом дети таких специалистов на родину предков не возвращались — оставались служить России. И в Туле немцы пользовалась немалым уважением. Они и лютеранской кирхой давно обзавелись, и на са́мом большом городском кладбище — Всехсвятском — им выделили отдельный участок, для прохода на который соорудили красивые ворота: в готическом стиле.

А ещё Никита слышал от отца и дедушки, что в прошлом веке чуть ли не все тульские губернаторы были из немцев. Да и сейчас традиция не прервалась: Тульской губернией управлял Владимир Карлович Шлиппе, с которым дедушка Никиты водил знакомство. Конечно, вряд ли Тереза Конрадовна претендовала на место в губернском бомонде, но чтобы приличная дама дошла до такого состояния!.. Неужто не нашлось никого, кто навещал бы её и поддерживал? Хотя бы еду ей приносил? Тем более что говорили: у её покойного мужа имелась в городе состоятельная родня!Но тут же Никита сам себя и оборвал: кто по доброй воле согласился бы сюда приходить? Да сама докторша — привечала ли она гостей?

А хозяйка дома между тем распрямилась, повернулась к нему.

— Как вовремя вы, молодой человек, подоспели с доставкой! — произнесла она с этим своим немецким придыханием; впрочем, невзирая на акцент, с грамматической точки зрения речь её была безупречно правильной. — Я бы заказала посылку до востребования, да побоялась: по такому гололёду до почтовой конторы не дойду. Еле-еле в прошлый раз добралась туда — когда заказ отправляла. А вещь эта мне крайне необходима! И безотлагательно!

С этими словами докторша пошаркала к столику, взяла в руки посылку и принялась развязывать на ней шпагат.

— Погодите, Тереза Конрадовна! — воскликнул Никита. — Пожалуйста, распишитесь сперва в получении! — И он кивком указал на раскрытую линованную тетрадь; подходить к хозяйке дома и подавать ей карандаш ему страшно не хотелось.

Но вдова-докторша опять его не услышала

(Или, может, она только прикидывается тугоухой!)

. С сосредоточенным видом она возилась со шпагатом на свёртке, но распаковать посылку всё никак не могла. Почтовые узлы — не морские, развязывать их нетрудно; однако нужно их видеть, чтобы с ними справиться. А в таком свете, который имелся в прихожей, Никита и собственных рук почти не видел. Хотя он ближе, чем докторша, находился к входной двери — которая оказалась тут единственным источником освещения.

— Может быть, сударыня… Тереза Конрадовна… у вас найдутся поблизости какие-нибудь ножницы? Или хотя бы ножик — разрезать шпагат?

Никита уже уразумел: покуда вдова не вскроет посылку, расписки в получении ему не добиться.

Однако Тереза Конрадовна опять ничего ему не ответила. И Никита уже решил: придётся махнуть рукой на её жуткий вид и запах — подойти к ней и помочь распаковать сверток. Он даже сделал шаг в её направлении. Однако тут из угла прихожей уже не просто сквозняком повеяло. Гимназиста-почтальона окатило вдруг такой стужей, как будто он угодил в скандинавский ад Хельхейм. И эта моментальная волна холода Никиту словно цепью сковала. Всё, на что у него достало сил: повернуть голову в ту сторону, откуда изливался этот ледяной поток.

Гимназист-почтальон тут же решил: из-за сумерек зрение обманывает его. Однако и Тереза Конрадовна оглянулась через плечо, ощутив ледяной выплеск. Поглядела в угол — и уронила на пол свёрток, который так и не успела распаковать. Она явно увидела то же самое, что Никита.