Почтальон

Глава 2. Гость из подполья

1

В доме Никиты, хоть и весьма скромном, имелся электрический дверной звонок. Но, конечно, в жилище покойного доктора ничего такого не обнаружилось. Да и то сказать: электричество в тульских домах стало появляться лишь в позапрошлом году, а хозяйка дома к тому времени уже овдовела. И вряд ли могла потратиться на электрификацию. Никаких столбов с проводами возле дома с мезонином, разумеется, не было. Но зато на крыльце, которое выходило прямо на улицу, имелся чугунный дверной молоток: в виде жуткой горгульи с раззявленной пастью. На ступенях крыльца лежал слой снега, а сам молоток покрылся таким налётом инея, что не могло быть сомнений: к нему с начала зимы никто не прикасался.

«Да чем же вдова-докторша питается, коли она из дому не выходит?» — мелькнула мысль у Никиты. И тут же воображение подкинуло ему картинку —

чем

. Причем оказалась она такой натуралистической, что гимназист-почтальон чуть было не развернулся на 180 градусов и не припустил обратно к дому. Туда, где ведьмы-людоедки не обретались. Где стояла ёлка с горящими свечками, и прямо с улицы ощущался аромат сдобного теста, из которого пекла пирожки кухарка Агаша.

Однако он встряхнул головой, одёрнул себя: в доме вполне мог иметься и чёрный ход, которым могли воспользоваться и хозяйка, и посыльный с продуктами. А что она человечиной пробавляется — так ведь не появлялось уже несколько лет ни одного покойника, которого хоронили бы иссохшим до состояния скелета! Если бы такие случаи были, весь город говорил бы о том! Разве нет?

Но, едва только гимназист-почтальон обнадежил себя этой мыслью, как в голове у него возникла другая: а, может, хозяйка дома попросту отдала Богу душу? И теперь лежит в одиночестве, обращаясь в промёрзшую мумию? Над печной трубой дым не поднимался — это Никита ещё издалека заприметил. И, стало быть…

Но и этой части своего рассудка он волю не дал: в два шага взошёл на крыльцо, снял рукавицу и постучал молотком в дверь. Понимал: если он не сделает этого прямо сейчас, то так и уйдет — с посылкой в сумке. А тогда ему придётся идти к двоюродному дяде и признавать: со своей работой он не справился. Потому что оказался дурачком и поверил сказкам, какими пугают малых детей.

На стук никто не отозвался, и Никиту окатила волна облегчения. Ведь если хозяйки нет дома, он с чистой совестью отсюда уйдёт. А уж почему она ему не отпирает — не его дело. В городе имеется полицейское управление, вот пусть оно и разбирается с пропажей жительницы, если таковая — пропажа — и в самом деле случится.

Но всё же — исключительно для очистки совести — гимназист-почтальон снова взялся за молоток и постучал ещё раз. А в следующий миг забыл дышать: из-за двери донеслись даже не шаркающие, а какие-то

скребущие

шаги. Никита всё ещё держался за голову горгульи, и при этих звуках так вцепился в ледяной металл, что его руку будто ледяной молнией пронзило — до самого локтя. Но, если бы не эта опора, он, пожалуй, попросту упал бы: ноги у него внезапно подогнулись.

Между тем громыхнул засов, и дверь начала открываться внутрь — с адским скрипом, как будто по чьим-то зубам провели ржавым напильником. А потом между полотном двери и косяком возник небольшой — примерно в ладонь шириной — зазор. В него с улицы проник мутноватый свет несолнечного морозного утра, и гимназист-почтальон увидел за дверью изжелта-бледное лицо

(старухи)

женщины, облачённой в какое-то серовато-синее платье, с чепцом на голове — такого же неопределённого цвета.

— Что вам угодно, молодой человек? — вопросила она — надменно и твёрдо, хотя и с заметным немецким акцентом; вероятно, не такой уж она была и старухой.

И Никита собрался ей ответить, но внезапно у него сдавило горло. Морозный воздух всё никак не мог в него проникнуть, когда он пытался сделать вдох. И гимназисту-почтальону потребовалось не меньше четверти минуты, чтобы набрать в грудь воздуха и выговорить:

— Почтовая служба, сударыня! У меня для вас посылка.

Он вытянул из сумки свёрток в крафтовой бумаге и, держа его в одной руке, полез за тетрадкой, где нужно было расписаться в получении корреспонденции. Однако женщина не спешила открывать дверь шире — чтобы он мог посылку ей передать. Через малый просвет она взирала на Никиту с выражением, смысл которого гимназист-почтальон не мог истолковать. В её глазах, которые были голубыми и на удивление яркими, присутствовало то ли подозрение, то ли какой-то недоверчивый испуг — одновременно и радостный.

— А что же это на вас нет почтовой униформы? — спросила, наконец, хозяйка дома — выдержав такую паузу, что у Никиты за время её молчания спина успела сперва вспотеть, а затем остыть на ледяном ветру, что задувал вдоль улицы.

— Я работаю на половину оклада и только в каникулярное время, — выговорил Никита

(С чего мне вообще объясняться с этой полоумной⁈)

. — Униформа мне не положена.

Теперь женщина странным взором окинула его всего, с головы до ног. И так пристально посмотрела ему в лицо, что у Никиты едва-едва хватило сил не потупиться — выдержать её взгляд. У него даже глаза заслезились от напряжения. А женщину, казалось, осмотр удовлетворил.

— Хорошо, заходите, — кивнула она, распахнула дверь, а сама отступила назад.

— Нет-нет! — заторопился Никита. — Вы просто примите посылку и распишитесь за неё! А заходить я не буду!..

Однако скребущие шаги доносились уж откуда-то из глубины прихожей. Хозяйка дома явно удалялась от входа.

— Сударыня! — окликнул её гимназист-почтальон.

И, конечно, никакого ответа не последовало.

У Никиты так скрутило желудок, что он подумал: ещё мгновение — и его вырвет. Но нет: спазм отпустил. И даже дышать он мог теперь более или менее нормально.

«Оставлю дверь открытой! — решил он. — Если что — всегда успею выскочить на улицу. Эта карга ни за что меня не догонит».

С такой мыслью он и переступил порог.

2

Удивительно, но в доме он не ощутил холода, как ожидал. Напротив, Никиту моментально обволокло душное тепло, так что он даже расстегнул свой тулупчик, в котором всегда разносил почту. А рука, в которой он сжимал посылку, моментально взмокла — так что оставила темноватый оттиск на крафт-бумаге. Никита увидел это, когда положил сверток на резной столик из красного дерева, что стоял в прихожей, в паре шагов от входной двери. На этот же столик он пристроил регистрационную тетрадку, раскрыл её и положил на разворот остро заточенный карандаш. Передавать что-либо хозяйке дома из рук в руки у него не было ни малейшего желания.