Почтальон

Но Никита как-то не особенно верил в правдивость его слов. Вениамин Евграфович мог бы и соврать, лишь бы не выставить себя в невыгодном свете. Гимназист-почтальон подозревал, что высокими нравственными качествами тот не отличался. Папенька Никиты обмолвился как-то: инженер был прежде очень дружен с семьёй покойного ныне доктора. А после смерти оного даже и не подумал помогать его вдове! И не играло роли, по какой именно причине он позабыл дорогу в дом на бывшей Остроженской улице.

2

Сейчас был конец декабря: Рождество уже наступило, и все готовились встречать новый, 1903 год. Наряженные ёлки стояли даже в самых небогатых домах, и святочные гулянья не прекращались даже ночами. А тем утром — в то время, когда Никита лишь заканчивал разносить почту, — со стороны Кремлевского сада уже доносились громкие хлопки запускаемых шутих. Кто-то и темноты не дождался, чтобы устроить фейерверк.

Да, святки — это были веселые деньки! Но впервые поработать почтальоном Никита надумал ещё полгода назад, когда в гимназии начались летние вакации. И ему тогда пошли навстречу: приняли на службу с условием, что он будет разносить корреспонденцию три дня в неделю. Никаких проблем с этим не возникло — ведь начальником губернской почтово-телеграфной конторы был двоюродный брат его маменьки. За Никитой закрепили Остроженскую улицу, которая сделалась теперь улицей Жуковского (

Жуковской

— как в городе все её именовали). И сменщик Никиты сразу же сказал ему тогда:

— Ты не беспокойся: вдова-докторша никаких газет и журналов себе не выписывает. И письма ей шлют только до востребования — на адрес почтамта. Она за ними сама раз в месяц приходит. К её дому приближаться тебе нужды не будет.

Причём он не обманул: в течение лета всё так оно и было. И никак не мог Никита предположить, что в первую же неделю рождественских вакаций его будет ждать такой вот сюрпризец! А ведь двоюродный дядя как чувствовал: отговаривал его работать зимой. Говорил: в декабре по утрам темно и холодно, да ещё и снегом улицы заметает. Тяжеловато придется — ходить с увесистой сумкой. Однако Никита доброго совета не послушал…

Когда минувшим летом он в каникулярное время начал разносить почту, то этим, конечно же, хотел заслужить одобрение отца. Тот любил повторять: «Империю рано или поздно погубит презрение нашего класса к труду. Аукнется это нам, дворянам, — помяните моё слово». Однако у Никиты, когда он решил заделаться почтовым служащим, были и практические резоны. Почти у всех его гимназических приятелей имелись дома граммофоны с пластинками, а вот папенька Никиты не мог позволить себе потратиться на такую дорогую игрушку: самый простой музыкальный аппарат, какие в трактирах заводили, стоил пятнадцать рублей. А они своей кухарке платили семь рублей в месяц!

И лишних денег у них в семействе не было. Отец Никиты прежде был профессором Императорского Московского университета — преподавал там на факультете филологии. Но четыре года назад его папеньку выслали в Тулу, откуда он был родом — под надзор полиции. И живший в Туле дедушка Никиты — отец его маменьки — говорил: «Хорошо хоть одной высылкой дело обошлось!»

Случилась тогда пренеприятная история, из которой Никита, которому в то время было всего восемь, уловил только самую суть: папеньку студенты позвали на заседание социал-демократического кружка, а когда он туда пришел, началась полицейская облава. В том доме нашли какую-то запрещённую литературу, и не стали разбираться, кому она принадлежала. Всех участников кружка из университета вышибли, а папеньку мало что уволили — так ещё и запретили ему жить в Москве. Так что в приготовительный класс гимназии Никита пошел уже в Туле — где у его отца имелась небольшая городская усадьба, доставшаяся ему от родителей.

И все деньги, которыми их семейство могло теперь располагать — это были доходы от переводов иностранной литературы, которые папенька выполнял по заказу разных издательств. А ведь у Никиты была сестрёнка, которой недавно исполнилось девять — так что в следующем году её непременно надо было отправлять в гимназический приготовительный класс. Да ещё и шестилетний брат у них имелся. Так что о покупке граммофона и заговаривать нечего было. Маменька Никиты ради экономии сама разбила огород на приусадебном участке — выращивала там овощи, чтобы не платить за покупные. И родители наверняка были довольны, что Никита сам зарабатывает деньги себе на карманные расходы — ничего не просит у них. А как он потом своими деньгами распорядится — это будет его личное дело. За лето он уже скопил двенадцать рублей, а дедушка подарил ему на Рождество полуимпериал: золотую пятирублевую монету. Так что теперь уже можно было отправляться за приобретением в магазин «Граммофон», что располагался в доме-«утюге» на пересечении Петровской и Посольской улиц. Оставалось только немного подсобрать на грампластинки, некоторые из которых стоили до полутора рублей. А самые популярные записи — ещё больше.

И работа почтальона отнюдь не представлялась обременительной ему, двенадцатилетнему сыну бывшего университетского профессора. Жили они на Верхне-Дворянской улице, которую лишь в нынешнем, 1902 году, переименовали в Гоголевскую — в честь пятидесятилетия со дня кончины автора «Мёртвых душ». И, пройдя от начала до конца отведенную ему

Жуковскую

, Никита просто поворачивал направо: шёл к их усадьбе. Ему даже не нужно было возвращаться в почтово-телеграфную контору — сдавать казённую сумку. Родственные связи давали преимущество: ему разрешали забирать её домой; никто не подозревал его в том, что он решит присвоить имущество конторы.

Одно только было плохо: отправляясь по почтовым делам, Никита должен был переодеваться в «затрапез» — как называла эту одежду их кухарка Агаша. Да и то сказать: не мог же он, к примеру, в гимназическом мундире почту разносить? Но, если бы кто-то из одноклассников заметил его, разгуливающего по городу в столь не авантажном виде, было бы стыдно до крайности. Потому Никита и старался всегда закончить работу пораньше. Он был

ранней пташкой

, прямо как поэт Жуковский, в честь которого назвали улицу. Тот, говорят, ежедневно поднимался в пять утра — никогда этим правилом не пренебрегал. Чем раньше поднимешься, тем больше дел переделаешь за день.