Почтальон

Да, если он вовремя не вернется домой, родители его обеспокоятся. Но не слишком. Решат, что он отправился в городской парк, где сейчас идут гулянья по случаю святок. Или подумают, что его пригласили на чаепитие те, кому он приносил почту — такое прежде уже случалось. Да и сейчас, можно сказать, произошло нечто в этом же роде! Главное — следовало возвратиться засветло. И, стало быть, нельзя было терять время.

— Я иду с вами, — выговорил гимназист-почтальон.— Один раз я вас уже бросил и сбежал. А вы меня спасли — набросили на ту тварь саван. И уж во второй раз я не сбегу. — И, чуть подумав, он прибавил: — Простите, что назвал вашего мужа тварью.

— Это инфернальное создание — уже не мой муж. — Тереза Конрадовна произнесла это будто машинально — явно пребывая в растерянности; она смотрела на Никиту во все глаза — неверяще. — Мой муж был христианин, Рождество очень любил — даже ёлочные игрушки к нему всегда изготавливал сам.

Гимназист-почтальон подумал: наконечник-звезда на верхушке ёлки, что украшала теперь столовую, слишком уж ярко блестел для самодельного. Но эта мысль сразу же вылетела у него из головы — как совершенно не существенная.

А Тереза Конрадовна продолжала говорить:

— В память о муже я и продолжаю каждый год наряжать ель. А это нечестивое существо… — Тут вдруг она сама себя перебила — вернулась к главному: — Но вы ведь не обязаны никуда идти, Никита!

— Не обязан, — согласился гимназист-почтальон; про себя он удивился тому, что вдова запомнила-таки его имя. — Но я видел:

оно

погрызло мою шапку. А, значит, и меня самого как бы попробовало на вкус. Но не распробовало как следует. Думаю, потому это существо и ринулось за мной в сад — хоть я и не из его семьи. Оно жаждет теперь меня

доесть

. Так что — я иду с вами.

И, сказав это, он ощутил, как ему сдавило ребра — словно истощитель схватил его всё-таки своей костяной рукой.

2

Пальто и шапку умершего докторского сына Никите надевать не очень хотелось, но — не идти же было по морозу раздетым? На улице порядочно захолодало, да и лёгкий снежок постепенно становился метелью. Тереза Конрадовна тоже постаралась одеться потеплее: на ней был редингот на песцовой подкладке, шапка из того же меха и тёплая шерстяная юбка. Однако вещи эти смотрелись на ней так, словно были с чужого плеча. Когда налетали порывы ветра, юбка трепыхалась на ней, словно под ней находился каркас из деревянных реек, а не человеческое тело. И наверняка под редингот задувало так, что вдову насквозь промораживало. Однако она, казалось, никаких неудобств не замечала.

Они вышли с

Жуковской

на Мотякинскую улицу, вдоль которой проходила возведенная совсем недавно краснокирпичная стена Всехсвятского кладбища: с контррельефами в виде четырехконечных крестов, с двускатным навершием и с ободком понизу, сделанным из полукруглых кирпичей. И, как только они вдоль этой стены двинулись, Тереза Карловна заговорила:

— А теперь слушайте меня внимательно, Никита. Когда мы попадём в склеп и вскроем захоронение моего мужа, нам придётся действовать очень быстро. В той книге сказано: нахцерер не должен двигаться, если открыть его гроб. Но, сами понимаете, ручаться ни за что нельзя.

И она начала гимназиста-почтальона инструктировать, а тот лишь кивал, слушая её. Всё, что должно было им потребоваться в их вылазке, они сложили в почтальонскую сумку Никиты, ремень которой он перекинул через грудь наискосок — дабы руки оставались свободными. В сумке лежал не только мешочек с бурой баварской землёй, но и множество иных предметов.О том, что они станут с ними делать, Тереза Конрадовна и говорила Никите, пока они шли к лютеранскому участку Всехсвятского кладбища.

Однако две вещи в сумку не поместились. Во-первых, тяжёлый железный лом, который вдова-докторша тащила, пряча под рединготом — придерживая обеими руками. А, во-вторых, самому Никите женщина доверила нести совершенно диковинную вещь, о каких гимназист-почтальон прежде только слышал, но не видел ни разу: ручной электрический фонарь «Ever Ready». Прямоугольный, с удобной ручкой и выступающим вперёд зеркальным рефлектором, из-за которого его и не удалось затиснуть в сумку. Ясно было: Тереза Конрадовна к нынешнему походу готовилась долго и успела откуда-то выписать этакую диковину, работавшую на сухих батареях.

Когда они проходили мимо угла ограды, сворачивая с Мотякинской улицы на Полевую, Никита поскользнулся на раскатанной наледи и чуть было не выронил свою бесценную ношу. У него даже сердце зашлось, когда он представил, как разлетается вдребезги лампочка электрического фонаря вместе с зеркальным отражателем.

В этот-то момент гимназист-почтальон и ощутил: кто-то смотрит на него прямо сейчас. Пристально, недобро. Но, когда Никита огляделся по сторонам, его взору предстали только одноэтажные бревенчатые домики Полевой улицы, да небольшой пруд впереди, сейчас — замёрзший. На некотором отдалении виднелось также красивое здание в готическом стиле: краснокирпичный, с белой отделкой, костёл — католический храм Петра и Павла. Никого, кто наблюдал бы за ними, гимназист-почтальон не заметил.

— Вы что-то увидели? — В голосе Терезы Конрадовны было беспокойство, но в нём слышалось и нетерпение; им пришлось остановиться из-за того, что Никита озирался по сторонам.

— Почудилось, должно быть, — пробормотал гимназист-почтальон.

И дальше они шли, не останавливаясь, вдоль кладбищенской стены из красного кирпича, пока она не сделала новый поворот. За ним начиналась аллея, ведшая к той части некрополя, где хоронили

инославных

— лютеран и католиков. У тех и других имелись отдельные участки, но проход к ним был через общие ворота — с двумя островерхими башенками по бокам. К ним и выводила усаженная молодыми липами аллея, которая шла, изгибаясь, от самого костёла, на который Никита давеча смотрел. Деревца стояли заснеженные, но дорожку под ними расчистили. И, прежде чем они с Терезой Конрадовной в эту аллею вошли, гимназист-почтальон не утерпел — оглянулся ещё раз.

На противоположной стороне Полевой улицы, возле ограды одного из бревенчатых домиков, возвышался толстый дуб с раскидистыми ветками. И в тот момент, когда Никита повернул голову, к стволу дерева словно бы метнулась какая-то тень. Гимназист-почтальон даже не был до конца уверен: не погрезилось ли ему это? Но — во рту у него внезапно сделалось кисло, а пальцы рук пронизало холодом, хотя на нём были сейчас тёплые перчатки, принадлежавшие прежде сыну Терезы Конрадовны.