Почтальон

— По-разному. В книге, что принадлежала моему мужу, описаны разные способы. Подобными созданиями могут сделаться, к примеру, самоубийцы. Или случайные утопленники. Или те, кто во время морового поветрия умерли первыми. Именно это и случилось с моим Людвигом.

Тереза Конрадовна замолчала, крутя на блюдце чайную чашку, из которой она не отпила ни глотка. А Никита воскликнул:

— Но почему, почему вы позволяли ему выходить и жрать вас⁈ Я же вижу по вашей… — Он хотел сказать «по вашей комплекции», но потом решил: бестактно будет говорить такое — выразился иначе: — Вижу по вам, что он не впервые сегодня добрался до вас.

— Если бы я ему этого не позволяла, он стал бы подыскивать для себя иных жертв. Конечно, для таких созданий именно члены семьи — излюбленный деликатес. Но, если таковых не будет, они перейдут на пищу более непритязательную. И станут ею питаться, покуда их

кормилец

не отойдёт в лучший мир.

И гимназист-почтальон испытал ужас более сильный, чем в тот момент, когда истощитель наскакивал на него в заснеженном саду. Всё наконец-то вставало на свои месте: смерть трёх подряд докторских детей; отправка в дальнюю губернию оставшихся в живых близнецов; жуткий вид самой Терезы Конрадовны. «А ведь она защищала горожан, принося себя в жертву! — мелькнуло у Никиты в голове. — И её все бросили — без малейшей помощи! Даже прохвост Вениамин Евграфович решил отойти в сторонку, хоть и водил когда-то дружбу с её мужем!»

А затем Никита понял: он же о главном не спросил!

— Но посылка-то! — воскликнул он. — Вам нужен был именно саван, пошитый в Баварии?

— Именно так. — Тереза Конрадовна кивнула. — Я прочла в той книге: если даже будущего истощителя хоронили без савана, то потом дело ещё можно было поправить. Следовало извлечь мёртвое тело из могилы и надеть на него погребальный покров — пошитый у покойного на родине. Ведь считалось: нахцерер выходит из своего гроба затем, чтобы отыскать погребальное одеяние, которого он оказался лишён. Но мало было надеть саван на умершего. Требовалось также привязать ему под подбородок мешочек с землей, взятой в его родной местности. Хотя саван и сам по себе способен истощителя ослабить, пусть и ненадолго. Только потому сегодня вы и спаслись от моего мужа!

Пока она говорила Никита бросил отхлёбывать чай, и кусок сухой галеты чуть не встал у него поперёк горла.

— Погодите-ка… — выговорил он, с усилием сглотнув. — Но ведь мешочек с той бурой землей — он так и остался лежать в прихожей!

Тереза Конрадовна улыбнулась одними губами.

— Больше он там не лежит. Сейчас он здесь, при мне. — И она коснулась кончиками пальцев кармана на своём переднике, который надела поверх платья, когда готовила чай. — Но вы правы: ритуал не доведён до конца. И не в одной земле дело. Но без баварской земли и без пошитого на родине предков савана я не могла приступить к задуманному. Исполнить то, что до́лжно. А теперь — могу. Всё остальное, что для этого необходимо, у меня есть.

Никита откинулся назад — даже на стуле слегка качнулся. А потом прикусил губу так, что во рту у него возник солоновато-железистый привкус крови. Гимназист-почтальон понимал: задать свой следующий вопрос ему придется. Но, видит Бог — как же хотелось ему этого избежать!..

А Тереза Конрадовна издала едва слышимый вздох, потом сказала:

— И мне нужно приступать к ритуалу немедленно, пока ещё не стемнело. А вам, Никита, пора отправляться домой. Ваши родители, должно быть, заждались вас. Сейчас я принесу вам шапку и пальто моего старшего сына. Ваш тулуп весь изорван. Нехорошо, если вы пойдёте в нём по городу.

И она поднялась из-за стола.

— Погодите! — Никита вскинул руку и тоже встал на ноги, хотя колени чуть было его не подвели: мгновение ему казалось, что он плюхнется сейчас обратно на сиденье стула. — Что вы собираетесь предпринять?

Вдова-докторша поглядела на него с очевидным сомнением во взгляде, но потом всё-таки сказала:

— Я планирую пойти в склеп, где лежит тело моего мужа. У меня есть ключ от замка, который запирает его дверь. А потом я взломаю погребальную нишу, в которую поместили гроб Людвига. И сделаю то, что необходимо.

Никита поглядел на руки докторши, больше напоминавшие сухие палочки. Он даже не мог прикинуть, как она поднимет ими лом. И уж тем паче — как она станет что-то взламывать.

А Тереза Конрадовна тем временем продолжала — в каком-то странном воодушевлении; у неё на бледном лице даже подобие румянца возникло:

— Отлично вышло, что сейчас православные святки! На улицах шумно, петарды взрывают. Никто на шум в склепе не обратит внимания. И хорошо, что ваше Рождество не совпадает по дате с нашим, лютеранским! У нас праздники уже закончились, все трудятся, и никто на кладбище пойти не должен. Если не случится похорон, конечно… Тогда, увы, мне придется изобразить, что я пришла навестить прах мужа и сына, и уйти, не сделав дело.

«Да и тебе нужно сейчас уходить, — услышал Никита у себя в голове совершенно явственный голос — как будто и не его собственный. — Ты даже не знаешь точно, кого ты видел сегодня здесь! Что, если вдова просто безумна? И заточила кого-то у себя под полом? Да и, в любом случае, как этот субъект…»

— А как этот

истощитель

мог вернуться из вашего подпола в склеп на лютеранском кладбище? — Этот вопрос Никита произнёс уже вслух, однако услышал себя будто со стороны; ему казалось: его устами говорит кто-то другой.

Но Терезу Конрадовну, казалось, такой вопрос ничуть не озадачил. Она хмыкнула:

— Прополз под землей — как же ещё? Тут по прямой и километра не будет!

— А из гроба-то он как выбрался? Его же должны были в нише замуровать!

Вдова так посмотрела на Никиту, словно считала его малым ребёнком, задающим совершенно нелепые вопросы.

— Вы полагаете, — сказала она, — существо, которое после смерти продолжает питаться, не нашло бы возможности выбраться из замурованного гроба?

Никита только головой помотал. Не соотносилось это никак с тем миром, в котором он прожил двенадцать лет! Но ведь — его тулуп, весь продырявленный, до сих пор лежал в саду докторши. И, если истощитель пригвоздил овчинную одежду к промёрзшей земле, разве не мог бы он пробить гробовую крышку или даже каменную надгробную плиту? А уж подкоп он соорудил бы такой, что граф Монте-Кристо рыдал бы от зависти!

Но, так или иначе, а увиливать от принятия решения Никита больше не мог.