Почтальон

Глава 4. Мертвец-истощитель

1

Каким образом людоед, облаченный в белый саван, сумел затиснуть себя в провал возле плинтуса — этого Никита не мог себе представить. Но, когда они с Терезой Конрадовной заглянули через дверь чёрного хода в дом, прихожая оказалась пуста. И вдова-докторша Никиту заверила, что этот её

посетитель

всегда уходил именно таким путем. Ни разу в дыре не застрял. Причём сама дыра после его ухода неизменно закрывалась — как если бы визитёр каким-то образом исхитрялся ставить выбитые доски обратно.

И, удостоверившись, что тот ушел, они с Терезой Конрадовной нагромоздили в углу прихожей всё, что только смогли. Правда, вдова-докторша сказала, что теперь страшный гость должен вернуться, куда ему положено — после того как он

обрёл свой саван

. Однако особой уверенности Никита в тоне её не уловил. Так что в углу, поверх досок пола, что сами собой легли на старое место, был поставлен столик из красного дерева. Тогда как регистрационную тетрадь — в которой вдова расписалась за посылку! — гимназист-почтальон забрал и положил в свою сумку. А на столик они водрузили несколькими стопками тяжеленные книги из докторской библиотеки. Под стол же Тереза Конрадовна поместила мешок с мукой, принесённый ею из кухни. Удивительное дело: её рука, которую давеча кусал людоед, нормально действовала. И явно не кровоточила, как будто место недавнего укуса и вправду прижгли. Вдова просто одёрнула на ней рукав — повязку не накладывала; и пятен крови на рукаве этом Никита не углядел.

Гимназист-почтальон не был уверен, что их ухищрения помогут — если вдова всё-таки ошибается насчёт того, что чудовище вернулось теперь восвояси. Проще говоря — к месту своего захоронения. Поскольку Тереза Конрадовна без обиняков заявила:

оно

было уже давно мертво. Но всё же такая защита была лучше, чем ничего — если вспомнить фразу из чеховского «Дяди Вани». Как раз в нынешнем году эту пьесу поставили в Тульском городском театре — и родители взяли с собой Никиту, когда пошли смотреть спектакль.

А теперь гимназист-почтальон и Тереза Конрадовна сидели в столовой докторского дома, где, судя по всему, гостей не принимали уже много лет. Вдова сдёрнула чехлы с мебели, но общий вид от этого мало улучшился. На полу мохнатым слоем лежала пыль. Да и чёрные фланелевые шторы на окнах, которые хозяйка так и не раздвинула, выглядели не менее пыльными. И до туманной серости помутилось стекло у керосиновой лампы, что висела над столом — и горела, невзирая на дневное время. Ведь сквозь занавеси никакой свет снаружи в столовую пробиться не мог.

Впрочем, чай Тереза Конрадовна подала в чистых чашках, и Никита с наслаждением, маленькими глоточками, его пил. Пусть к чаю вдова и не смогла подать лишь засохшее галетное печенье. А возле окна — удивительное дело! — стояла красиво наряженная рождественская ель. И даже света от керосиновой лампы хватало, чтобы заставить переливаться всеми цветами спектра стеклянную звезду на игольчатой верхушке.

Впрочем, имелись вещи, которые волновали гимназиста-почтальона куда больше, чем наличие у докторши праздничной ёлки. Пока они сооружали в прихожей баррикаду, Тереза Конрадовна ничего не рассказывала Никите о рваном создании из-под пола. Повторяла: «Всё — потом». И вот теперь Никита жаждал получить разъяснения.

— Таких созданий, как то, которое сегодня здесь было, — заговорила, наконец, Тереза Конрадовна, — в германских землях знают с четырнадцатого века. И называют их словом

нахцерер

.

Вдова-докторша выговорила прозвание нечисти, сделав ударение последовательно и на первом, и на втором слоге. Так что Никита понял: она произнесла составное немецкое слово.Однако смысла его он не уловил.

— Ночной бродяга? — переспросил гимназист-почтальон2. — Так ведь сейчас не ночь!

Женщина качнула головой:

— Нет, молодой человек! Наименование того существа, в которое превратился мой покойный муж, по-другому надо переводить. Я не так хорошо знаю русский язык, чтобы дать точный перевод… Но, пожалуй, его можно было бы назвать:

тот, кто истощает после своей смерти

.

—

Мертвец-истощитель…

— прошептал Никита, и мурашки побежали у него по всему телу — даже голову захватили; так что он подумал: вот прямо сейчас его русые волосы встанут дыбом.

Слово «истощитель» он видел когда-то в толковом словаре Даля, все тома которого папенька держал у себя в кабинете. Однако гимназист-почтальон не был уверен, что Тереза Конрадовна такое словечко поймет. Но та явно уловила его смысл! И, казалось, очень обрадовалась тому, что правильное определение найдено.

— Точно! — воскликнула она прямо-таки с энтузиазмом. — Но за то время, что прошло с момента их первого появления в Европе, с ними научились бороться. Главное было: не хоронить потенциальных кандидатов в нахцереры без саванов. Они и в саванах оставались чрезвычайно опасными, но, по крайней мере, не могли покидать свои могилы. Увы, я этого не знала, хоть в нашей с мужем родной Баварии в таких «мертвецов-истощителей» верят по сей день. И в библиотеке, которая от моего мужа осталась, нашлась книга, в которой рассказано всё об этих существах.

— Они — кто-то вроде вампиров? — спросил Никита.

Он читал и «Вампира» Джона Полидори, и совсем недавно вышедший роман Брэма Стокера «Дракула». Да ещё и Агаша, их нынешняя кухарка, обожала рассказывать истории об упырях. Её послушать, так в Полесье, откуда она приехала в Тулу, всякой нечисти обреталось побольше, чем людей!

А Тереза Конрадовна обдумала вопрос Никиты, потом сказала:

— Скорее нет, чем да. Кровь они не пьют. И не могут заразить кого-то через укус, сделав себе подобными. Уж это мне доподлинно известно. — На бледных тонких губах вдовы возникла горькая усмешка. — Пожирать они могут всё, что им попадётся. Но первейшее для них лакомство — человеческая плоть.

«Но и цигейковой шапкой они могут при необходимости закусить!» — зло подумал Никита. Он хорошо рассмотрел, во что превратился его головной убор. Эти меховые лохмотья оставалось только сжечь. Да и тулуп, порванный чёрными ногтищами истощителя, выглядел немногим лучше. И неясно было: что Никите придётся теперь надевать, когда он будет разносить почту?

Однако любопытство, которое владело им, оказалось сильнее раздражения.

— А как вообще становятся такими

истощителями

? — спросил он.