Страница 47 из 69
Глава 40
Я не смыкаю глаз почти до самого утра, ворочаюсь с боку на бок и перебираю в голове все, что узнала за последние дни.
Ожерелье, моя прабабка, ее дневник, который хранит страхи и надежды. А ее последняя фраза все еще звучит в ушах: «Я оставлю здесь часть себя, чтобы когда-нибудь моя кровь смогла спасти то, что я разрушила».
Она жива. Я не знаю, как это возможно, столько лет прошло и как ей удалось скрываться все это время, но она явно жива и находится где-то рядом.
Утром я встаю разбитая, с тяжелой головой и ноющей болью в висках.
Семен уже хлопочет у печи и гремит котелками, так что поспать мне все равно не дадут.
Он вернулся из деревни с материалами для ремонта оранжереи, и теперь настало время приняться за работу, не обращая внимания на усталость и тревожные мысли.
— Доброе утро, барышня? — спрашивает он, кидая в печь поленья.
— Доброе, — отвечаю я и заставляю себя подняться.
После завтрака мы идем в оранжерею, и я чувствую, как ожерелье опять теплеет на моей груди, когда я переступаю порог.
Семен осматривает стены, прикидывает, сколько стекла нужно заменить и какие доски еще держатся, а я подхожу к цветам, которые недавно были почти мертвыми.
Но теперь чуть заметно ожили. Зеленые ростки пробиваются сквозь сухую землю. Я опускаюсь на колени, касаюсь их пальцами, чувствуя, как они тянутся ко мне, как будто узнают.
Семен принимается за работу, стучит молотком, скрипит досками, и я оставляю его одного, потому что мне нужно пройтись вокруг оранжереи, проверить, все ли в порядке.
Лина сидит на крыльце сторожки, прижимая к груди куклу, и смотрит на меня, но я чувствую, что она уже не боится, и это придает мне сил.
День тянется медленно.
Я ношу воду, помогаю Семену, подметаю пол, собираю осколки разбитых горшков. Руки болят, спина ноет, но я не останавливаюсь, потому что если я остановлюсь, то начну думать о том, что моя прабабка жива, что Киан тоже это чувствует, но молчит, и от этого становится еще тревожнее.
А если он расскажет об этом Рейну? Тот ведь постарается ее найти. И чем все может закончиться никому неизвестно.
К вечеру усталость берет свое. Мы сидим у печи, едим лепешки и запиваем их горячим отваром.
Лина уже засыпает, и я укладываю ее на лавку, укрываю покрывалом. Семен тихо перебирает инструменты, проверяет, все ли на месте, и я замечаю, как он поглядывает на меня с тревогой.
— Все хорошо, — говорю я ему. — Все будет хорошо.
Он не отвечает, только кивает и отворачивается.
Я выхожу на улицу, когда солнце уже село и сумерки сгущаются над лесом.
Небо светлое, прозрачное, и я вижу звезды, которые загораются одна за другой. Я поднимаю голову и ищу знакомую тень, серебристый силуэт, который привыкла замечать в последние дни.
Киан кружит над оранжереей. Он не спускается и не приближается, но я знаю, что он рядом, и мне становится легче.
Я сажусь на крыльцо, сжимаю в руках ожерелье и думаю о том, что завтра нужно продолжить ремонт. Цветы должны ожить, а я обязана спасти это место, которое стало моим домом.
А еще я должна найти прабабку. Поговорить с ней. Спросить, что произошло тогда? Почему нельзя все было решить миром?
Но сейчас я просто сижу и смотрю на звезды, и вдруг слышу легкий шум за спиной, будто кто-то опустился на землю совсем рядом.
Я оборачиваюсь, но никого не вижу.
И все же я знаю, что это он.
Киан стоит где-то в темноте, слишком близко и одновременно далеко, но я чувствую его присутствие всем телом.
Я не зову его, не пытаюсь заговорить, потому что понимаю, что если ему будет нужно, он подойдет сам.
Я закрываю глаза и слушаю ночь.
Ветер шуршит листьями, а я слышу чье-то дыхание совсем рядом. Не открываю глаза, боясь спугнуть этот миг.
А потом я чувствую тепло. Кто-то касается моего плеча, легонько, почти невесомо, и я замираю, боясь дышать.
Но это не Киан. Я знаю его прикосновения, они совсем другие.
Это кто-то другой, кто-то, кто не хочет показываться, но не может не подойти.
Я открываю глаза, но рядом никого нет. Только темнота и звезды. А мое сердце продолжает бешено колотиться от волнения.
Неужели, это была она? Неужели, она все-таки пришла поговорить со мной. Но ей просто не хватило смелости.