Страница 20 из 69
Глава 15
Дым продолжает подниматься над деревней столбом. Черный, густой, с запахом жженой соломы. Он разъедает глаза.
Но я опустившись на землю, усыпанную пеплом, держу маленькую ручку ребенка.
— Там ребенок! — В ужасе шепчу я Семену и смотрю на него. Семен хватает за плечо.
— Осторожно, барышня! Рухнуть может!
— Мы должны ее спасти, — в отчаянии произношу я. Он кивает мне.
Мы работаем молча. Семен отбрасывает тяжелые бревна, я разгребаю мелкий мусор, щепки впиваются в ладони, но я не чувствую боли.
В груди колотится боль и страх за ребенка. А может и страх за себя, ведь мне тоже надо спастись и укрыться в старом родовом имении. Ведь слухи быстро поползут по окрестностям. И рано или поздно стражники начнут меня искать.
— Вижу! — Семен наклоняется, просовывает руки в узкую щель. — Держись, маленькая, сейчас…
Он вытаскивает ребенка. Девочку лет десяти, может, чуть меньше. Лицо в саже, волосы спутаны, платьице изорвано. В руках она сжимает тряпичную куклу, с оторванной рукой. Глаза у девочки широко открыты, но пустые. Она смотрит сквозь нас, словно не замечает ничего.
— Живая, — выдыхает Семен. — Слава Богу, живая.
Я опускаюсь на колени рядом, протягиваю руку, но девочка не реагирует. Только крепче прижимает куклу к груди.
— Как тебя зовут? — спрашиваю я.
Девочка молчит и моргает, а по щекам скатываются слезы.
— Родители… — начинает Семен и замолкает, глядя на дымящиеся развалины.
Но тут и без вопросов понятно, что, скорее всего, все погибли. Девочке повезло, что под завалами было углубление, в которое она попала, и балки просто не придавили ее.
Я снимаю свой плащ и укутываю девочку. Она не сопротивляется, но не помогает. Она просто стоит и ни на что не реагирует.
— Семен, нужно ехать, — говорю я, поднимаясь. — Нам нельзя терять время. До имения еще очень долго.
— Барышня. — Тихо обращается ко мне кучер. Но я слышу, что его интонации становятся тверже. — Там еще люди могут быть.
— Мы же не можем всех спасти! — Слишком резко произношу я. — Нам нужно ехать.
И тут мы снова слышим стон. Где-то справа, из-под обломков другой избы.
Семен идет туда, не оглядываясь на меня. Я стою, сжав кулаки. В висках стучит боль.
Каждая минута — это минута пути. Каждая задержка — это риск. Нужно ехать в имение. Но я также понимаю, что вот так бросить здесь все невозможно.
— Помогите! — кричит Семен. — Барышня, здесь мужик придавлен!
Я не могу пошевелиться.
Девочка еле стоит рядом. Она смотрит на меня своими пустыми глазами.
— Барышня! — Семен выныривает из-за завала, лицо красное от напряжения. — Я один не справлюсь!
— Семен, мы должны ехать. — Слова даются с трудом. — У нас нет времени на…
— У меня совесть есть, барышня! — Он повышает голос. Впервые за все время нашего путешествия. Впервые я вижу его не просто кучером, а человеком, который смотрит на меня с разочарованием. — Не люди вы после этого!
В округе больше никого. Только слышны потрескивание догорающих бревен и далекий крик птицы.
Я смотрю на Семена. На дымящиеся руины. Беру ребенка на руки и несу в повозку. Кладу ее на сиденье, достаю кусок хлеба и даю ей.
— Поешь, пока мы поможем другим.
— Иду, — кричу я Семену.
Мы начинаем работать.
Я не знаю, сколько проходит времени.
Но чувствую, как болят руки, ноет спина, а пот заливает глаза. Мы вытаскиваем мужика с раздробленной ногой, старуху с ожогами на руках, еще одного ребенка — мальчика, который плачет и зовет мать.
Я отдаю им хлеб из нашего мешка. Сыр и воду.
Семен раскладывает раненых в тени уцелевшего сарая. Я смотрю на свою нижнюю тонкую рубашку, из хорошего полотна и начинаю рвать ее на полосы.
Ткань поддается с хрустом. Я перевязываю раны, стараясь не думать о крови, о стонах, о том, что некоторые из этих людей, возможно, не доживут до утра.
Физическая работа вытесняет мысли. Боль в руках, жжение в легких от дыма это все моя нынешняя реальность. Кто бы мог подумать, что я буду вытаскивать людей из-под завалов, сбегая от обвинения в убийстве.
Вдруг я замечаю, как девочка с куклой подходит ко мне. Но она продолжает молчать и смотреть, как мы помогаем жителям е деревни.
— Как тебя зовут? — спрашиваю я снова, перевязав последнего найденного пострадавшего.
Она смотрит на меня долго, потом наконец шепчет:
— Лина.
— Лина, — повторяю я. — Красивое имя.
Она не отвечает, только кусает хлеб маленькими кусочками.
Семен подходит и смотрит на девочку, а потом на меня:
— У нее тоже рана на ноге. Надо бы перевязать.
Мы укладываем Лину в повозку. Я осторожно обрабатываю ссадину на ее голени, перевязываю чистой полосой ткани. Девочка не плачет, не жалуется, а только крепче сжимает куклу.
— Барышня, — окликает нас чей-то голос.
Я оборачиваюсь. К повозке приближается мужик средних лет, в заношенной рубахе, с посохом в руке. Лицо изможденное, но глаза живые.
— Староста я здешний, — представляется он. — Спасибо вам за помощь. Не многие остановились бы.
— Что здесь случилось? — спрашивает Семен.
— Разбойники, — староста сплевывает в сторону. — Три дня назад пришли. Все забрали, что могли. А что не могли — сожгли.
Три дня. Я считаю в уме. Как раз когда мы выехали из города.
— Вы на север едете? — спрашивает староста, разглядывая нашу повозку.
— На север, — подтверждает Семен.
— Тогда осторожнее будьте. — Староста понижает голос. — По тракту люди ездят. С юга. Ищут кого-то. Дворянку какую-то.
Мое сердце начинает учащенно биться. Я чувствую, как мурашки пробегают по спине. Речь точно обо мне.
Но почему? Неужели меня начали искать? Неужели дядя выдал меня? Но он ведь сам решил сослать меня на север,чтобы избежать наказания.
Я ничего не понимаю. Или правосудие решило, что раз я сбежала, то и виновата? А дядя вовсе ни при чем?
— Дворянку? — переспрашивает Семен, и я слышу как он напрягается.
— Ага. Молодая, говорят. Светловолосая и высокая. В дорогом платье. — Староста смотрит на меня, и я понимаю, что мое платье, даже испачканное и порванное, выдает меня. — Спрашивают у всех встречных. Говорят, дело важное.
Я стою неподвижно. Светловолосая. Высокая. В дорогом платье.
Это я.
Значит, они ищут все-таки меня.