Страница 17 из 69
Глава 13
Ветер бьет в лицо холодными порывами. Я натягиваю капюшон ниже, но это не помогает. Холод пробирается под одежду, заползает под кожу.
Капли дождя оседают на ресницах и губах. Все вокруг серое: небо, деревья, дорога. Даже Семен на козлах впереди кажется серым пятном.
— Еще далеко? — кричу я, но голос теряется в завывании ветра.
Семен не оборачивается. Только плечи его напрягаются сильнее, и он натягивает поводья.
Лошадь идет медленно, увязая в грязи. Я уже хочу крикнуть снова, потребовать ехать быстрее, но вдруг замечаю: животное прихрамывает.
Сначала едва заметно. Потом все сильнее.
— Семен! — Я встаю, держась за край повозки. — Что с лошадью?
Он молчит.
Дергает поводья, цокает языком, но лошадь только мотает головой и останавливается.
Совсем.
Семен спрыгивает на землю, и я вижу, как он обходит животное, склоняется, ощупывает ноги, заглядывает в глаза.
— Ну? — Я тоже спускаюсь, ноги вязнут в грязи. — Что случилось?
— Хворает, — бросает он коротко.
— Как это — хворает?
— А вот так. — Он выпрямляется, вытирает руки о штаны. Лицо у него мрачное, как эти проклятые тучи над головой. — Лесная хвороба. Может, съела что-то не то, может, гнус укусил. Не знаю. Но идти она больше не будет.
Я смотрю на лошадь. Она стоит, опустив голову и дрожит. Бока ее ходят часто, а из ноздрей идет пар.
— Вылечи ее, — говорю я.
Семен смотрит на меня так, будто я сказала что-то невероятно глупое.
— Чем? Руками? Лекарства нет. До жилья — день пути. Она столько не протянет.
— Должно же быть что-то! — Я оглядываюсь вокруг, на лес, на эти бесконечные деревья. — Травы какие-нибудь, коренья…
— Вы что, барышня, в лесу выросли? — Семен усмехается, но без радости. — Какие травы? Я кучер, а не знахарь.
Я сжимаю кулаки от злости и бессилия. В голове мелькают обрывки знаний: ромашка, мята, липа, корни какие-то… Но это все для людей.
Для чая, для ванн, для букетов. Я понятия не имею, что нужно лошади. Что растет в этом проклятом лесу. И как это выглядит.
— Тогда что ты предлагаешь? — резко спрашиваю я.
Семен молчит. Потом достает из-за пояса нож.
— Забить надо, — говорит он тихо. — Чтоб не мучилась. А сами пойдем пешком.
— Нет. — Я шагаю к нему, хватаю его за руку. — Нет! Это единственный способ добраться быстро. Мне нужно…
— Знаю, что вам нужно, — обрывает он. — Но лошадь не железная. Она сдохнет. Лучше сейчас, чем через час в мучениях.
— Я не позволю! — Я почти кричу. — Найди способ! Ты же должен…
— Я ничего не должен! — Семен вырывает руку. — Я вас везу, куда велели, но я не чудотворец!
Мы стоим друг напротив друга. Ветер свистит между нами. Изморось превращается в мелкий дождь. Лошадь тяжело дышит за моей спиной.
Я хочу что-то сказать, но вдруг слышу голос:
— Чего раскричались?
Оборачиваюсь.
Из-за деревьев выходит старуха. Маленькая, согнутая, в каком-то тряпье, перевязанном веревками. Лицо морщинистое, как кора. А глаза острые и живые.
— Кто вы? — спрашиваю я.
— Да так, никто. — Она подходит ближе и разглядывает лошадь. — Хворает, значит?
— Лесная хвороба, — бормочет Семен. — Вы знахарка?
— А то кто ж еще в лесу живет? — Старуха усмехается. — Вылечить можно. Только не просто так.
— Сколько? — Я уже лезу в карман, где спрятаны деньги. — Я заплачу.
— Деньги мне зачем? — Она машет рукой. — В лесу на них не купишь ничего. А вот помощь твоя мне понадобится.
— Какая помощь?
— Пойдешь со мной. Коренья перебирать будешь. Да послушаешь меня. Я давно с людьми не говорила. — Старуха смотрит на меня внимательно. — Часа три, не больше. Управишься — лошадь твоя будет здорова.
Я смотрю на Семена. Он пожимает плечами.
— Три часа, — повторяю я. — Это слишком долго. Мне нужно торопиться.
— Нужно, нужно, — передразнивает старуха. — Всем всегда что-то нужно. А выбора-то у тебя нет, барышня. Либо со мной идешь, либо лошадь сдохнет. Решай.
Я сжимаю зубы.
— Хорошо, — говорю я. — Идем.
* * *
Землянка старухи — это дыра в земле, прикрытая ветками и дерном. Внутри темно, пахнет травами и дымом. Я пригибаюсь, чтобы войти, и чуть не спотыкаюсь о мешки, которые валяются повсюду.
— Вот, — старуха тычет пальцем в угол, где навалена куча каких-то корней. — Перебирай. Гнилые — в сторону, хорошие — в эту корзину.
Я опускаюсь на колени на холодный и влажный земляной пол. Беру первый корень. Он скользкий. Весь покрыт грязью. Я морщусь.
— Ну что встала? — Старуха садится напротив, начинает что-то толочь в ступке. — Работай.
Я начинаю перебирать. Руки сразу становятся грязными. Под ногтями забивается земля.
Один корень, второй, третий.
Они все одинаковые. Как я должна понять, какой гнилой, а какой нет?
— Нюхай, — советует старуха. — Гнилой воняет.
Я подношу корень к носу. Пахнет землей и сыростью. Откладываю в корзину.
Следующий.
И еще один.
— Ты откуда? — спрашивает старуха.
— Из города, — отвечаю я коротко.
— Видно. Руки-то барские. Небось никогда не работала.
Я не отвечаю. Продолжаю перебирать. Пальцы начинают неметь от холода.
— Зачем в лес поперлась? — не унимается она. — Девка молодая, а в такую даль…
— Мне нужно кое-что найти, — говорю я.
— Что ж такое, что в городе не нашлось?
Я молчу, а старуха хмыкает.
— Ладно, не хочешь — не говори. Только вот что скажу: бежишь ты. От чего-то бежишь.
— Не бегу, — огрызаюсь я. — Еду.
— Одно и то же. — Она продолжает толочь какие-то сборы и лесные ягоды. — Я тоже когда-то бежала. Думала, в лесу спрячусь, да забудется все. И, правда, забылось. Только вот назад уже не вернулась.
Я поднимаю голову.
— Почему?
— А зачем? Там меня никто не ждал. Да и не хотелось уже. Лес — он другой. Он не врет. Не предает. Он просто живет.
Я снова смотрю на коренья. Перебираю, перебираю. Руки болят. Спина затекла.
Но странное дело — голова становится яснее. Злость, которая кипела во мне все это время, куда-то уходит. Остается только усталость. И тишина.
Старуха рассказывает что-то про лес, про зверей, про растения. Я слушаю вполуха. Корень за корнем и корзина наполняется.
Наконец старуха встает.
— Хватит. Управилась. — Она берет какой-то узелок с полки. — Вот, отнеси кучеру. Пусть заварит и напоит лошадь. К утру встанет.
Я поднимаюсь, вытираю руки о юбку. Они грязные, исцарапанные. Ногти все в земле.