Смертоносная

Запах корицы и яблок наполнил комнату.

В этом абсурдном, тёплом моменте, с демоном на горизонте и Апокалипсисом в воздухе, они все ели десерт и говорили о философии языка, как будто это самая нормальная вещь в мире. И в каком-то смысле, для нас троих, это так и было.

Нормальность — это не отсутствие монстров. Это пирог, когда монстры ждут снаружи. И мы едим его вместе.

Карина склонила голову на руки в молитве «спасибо, Всевышний, что хлеба краюшку на ужин мне дал», затем кивнула.

Старая привычка.

Молитва перед едой — единственное, что осталось от той жизни, где она ещё не знала, кто была такая.

Смешно.

Она служительница смерти, а благодарила за хлеб, как простая крестьянка.

Питер посмотрел на её склонённую голову.

Его золотые глаза затуманились чем-то глубоким, почти болезненным.

Она молилась. Мара — та, кто рвёт нити судьбы, — склоняла голову перед едой, как ребёнок.

Он не видел такого уже…сто лет? Двести?

Это так человечно, хрупко и драгоценно.

— Всем приятного аппетита, — она заметила молчание за столом. — Что такое? — её взгляд был смягчён.

Они смотрели на неё так, будто она сделала что-то невероятное.

Она просто поблагодарила за еду.

Что здесь такого?

Питер положил свою руку поверх её на столе, его большой палец нежно провёл по костяшкам:

— Просто это редкость, — проговорил он тихо, его голос был немного хриплый. — Видеть, как кто-то благодарит за еду, когда мир вот-вот рухнет. Это напоминает о том, что мы защищаем. О маленьких вещах.

Она напоминала ему, ради чего он всё ещё был здесь.

Ради хлеба. Ради тишины.

Ради женщины, которая молится перед ужином, даже когда за дверью ждёт Апокалипсис.

Питер смотрел на неё как на икону.

Молитва перед едой.

Тони наблюдал молча и кивнул, как будто делая мысленную заметку. Он запомнит это не для магии — для себя.

Чтобы помнить, что даже богини хотят есть.

— Старый обычай, — заметил он, делая паузу, затем поднял свой стакан воды. — Из того времени, когда хлеб на столе действительно был чудом. За маленькие чудеса. И за филологов, которые умеют разбирать демонов так же хорошо, как и предложения.

Питер поднял свой стакан:

— За возвращённые ноги. И за шанс.

За то, что Энтони снова мог ходить.

За то, что они сидели за этим столом. За то, что у них быд шанс — возможно, последний.

Они все трое чокнулись.

Стекло, керамика, тихий звон, который кажется священным в этой хижине, полной магии и предзнаменований. Звон посуды — самый древний колокол.

Они пили за чудеса.

Где-то далеко демон, возможно, вздрогнул, сам не зная почему.

А потом, пока они ели тёплый яблочный пирог, провидец задал свой первый серьёзный вопрос, его голос снова стал деловым, но без прежней резкости:

— Итак, твоя диссертация. Она о чём была? И было ли в ней что-то, что могло привлечь внимание? Особый текст? Забытый язык? Что-то, что резонирует с твоей собственной природой?

Он знал, что она прятала что-то важное.

«Давай, Карина, расскажи мне»

Они больше не торговались, а работали вместе.

Карина растянула губы в слабой улыбке:

— Нет. Не древнеславянский, его взять не успела. Я писала работу по языку забытых времён острова Бран.

Остров Бран.

Она поперхнулась бы этим названием, если бы не научилась врать с каменным лицом.

Но сейчас можно сказать правду.

Они поймут.

Энтони замер. Его глаза расширились, затем сузились до щёлочек.

— Остров Бран, — повторил он медленно, как будто взвешивая каждый слог. — Не тот ли это «забытый» язык, который некоторые учёные считают чистой выдумкой? Сказкой для туристов? — Тони отложил вилку, его пальцы начали барабанить по столу — быстрый, нервный ритм. — Но ты не думаешь, что это выдумка, не так ли? Ты нашла первичные источники.

Бран. Остров, которого нет на картах для обычных людей. Язык, на котором говорили до того, как боги ушли.

Если она расшифровала его, то держит в руках ключ к двери, которую демон хочет открыть.

Его вилка с кусочком пирога застыла в воздухе.

Питер наблюдал за этим обменом фразами, не понимая академических тонкостей, но чувствовал сдвиг в энергии. Он не знал, что такое остров Бран, но знаю этот запах — запах следов, которые становятся горячими.

Тони побледнел.

Карина напряглась.

Пирог остывал, а воздух в комнате накалился. Охотничье волнение, которое возникает, когда след становится горячим.

Провидец наклонился вперёд, его голос стал тихим и интенсивным:

— Язык острова Бран — это не просто лингвистическая курьёзность, Карина. В определённых кругах, в моих кругах, ходят слухи, что это не язык людей, а язык древнего, заряженного места, которое существовало до того, как континенты разделились. Язык, на котором можно было разговаривать с землёй, камнями, с самими костями мира.

Это язык творения. Не магии — творения. На нём не колдовали — на нём называли вещи, и они становились реальными.

Он посмотрел на Карину, откидываясь назад:

— И если демон ищет способ усилить свою связь с миром живых, чтобы протащить сюда богиню, что может быть лучше, чем язык, который уже делает именно это? Который уже является мостом между мирами? Твоя диссертация — это была не просто академическая работа. Она может быть ключом к его ритуалу. Или к его разрушению. Всё зависит от того, кто прочитает её первым.

Она прочитала её первой. Значит, ключ у неё в руках.

Вопрос в том — знает ли демон, что она его держала?

Взгляд Карины перешёл от Питера к Энтони и обратно.

Язык, на котором говорят с костями мира.

Она писала о падежах и спряжениях, а сама говорила с камнями, думая, что это просто научная работа — сухая, скучная, с примечаниями.

А это оказался учебник по вскрытию реальности.

Отодвинув блюдечко с недоеденным мороженым, Карина с блеском в глазах и трепетом в голосе поведала о своей диссертации:

— Вы не представляете, насколько чарующая кельтская мифология! Стоило мне погрузиться в её изучение, как показалось, будто сами фейри увлекли меня в свою тайную обитель, в страну грез, где холодное понимание сливалось с мерцающим светом.

— Постой, — всплеснула руками мать Энтони, — при чём тут средство для мытья посуды?

Тони усмехнулся: