Смертоносная

— Имена меняются. Суть остаётся. А твоя суть сейчас — замёрзшая, в шоке и с холодным оружием в XXI веке, — он бросил короткий взгляд на меч, который Карина по-прежнему придерживала рукой, словно любимого питомца. — Значит, план такой. Тепло, еда, объяснения. И только потом споры о музейной ценности. Добро пожаловать в твой новый век, Карина. Постарайся его не сломать.

В его голосе была странная интонация. Не угроза, не шутка. Что-то среднее: усталое пожелание человека, который этот век уже видел, уже пробовал на прочность и знает, как легко он ломает тех, кто пришёл из прошлого.

«Постарайся его не сломать»

Как будто она способна. Как будто вообще что-то могла испортить сильнее, чем оно уже испорчено. Но вслух ничего не сказала, вместо этого Карина посмотрела в окно машины — на серые коробки домов, на провода, на антенны, на странные металлические конструкции непонятного назначения. Усталое понимание читалось в её глазах: мира её юности больше нет.

Есть только это — холодное, чужое, пахнущее бензином и сыростью.

— Ты живёшь не в усадьбе? Не где-нибудь во дворце?

Вопрос прозвучал без осуждения — просто констатация несоответствия.

Дмитрий держался как офицер, говорил как офицер.

Но где же его полк? Где его земли?

Автомобиль остановился у невзрачной двери с облупившейся краской.

Дмитрий выключил двигатель.

В наступившей тишине стало слышно, как где-то наверху играет радио — чужая, непонятная музыка без оркестра.

Он повернулся к ней, делая лёгкий жест рукой в сторону многоэтажки:

— Усадьбы сгорели. Дворцы — у других. Теперь это называется «дом» и «квартира». Моя наверху. Небогато, зато незаметно и своё, — он открыл дверь со своей стороны, но прежде чем выйти, добавил — уже мягче, словно извиняясь за то, что не может предложить ей большего. — Идём. Твой дворец ждёт. В нём есть главное: крыша и горячая вода.

В свете уличного фонаря — тусклого, жёлтого, мигающего, — её улыбка казалась утомлённой и немного грустной. Улыбка человека, который когда-то знавал настоящие дворцы, а теперь готов довольствоваться крышей:

— Горячая вода? — переспросила Карина. Бровь изогнулась в недоумении. — Не в бане что ли?

Баня. Печь. Дрова. Вёдра. Коромысло.

Сколько же веков она «проспала»?

Он мысленно покачал головой, но лицо осталось спокойным.

Дмитрий вышел из машины, обошёл её, открыл пассажирскую дверь и помог Карине выбраться, поддерживал под локоть — не потому, что она всё ещё не могла идти (ноги уже слушались, пусть и неохотно), а потому, что так было правильно. Потому что он обещал — пусть не словами, а всем своим видом, — что будет рядом, пока она не освоится.

Ведя её к подъезду, Дмитрий продолжил объяснять — терпеливо, без снисхождения, как объясняют иностранцу правила игры:

— Баня — это роскошь. А горячая вода из стены — это обыденность. Представь, что у тебя есть неиссякаемый самовар, который всегда под рукой. Вот так это и работает. Только, прошу тебя, не пытайся разобрать его на части, чтобы понять. По крайней мере, сегодня.

Карина оглянулась на него.

В её глазах мелькнула тень усталой усмешки — той самой, что появляется у человека, который уже перестал удивляться, но ещё не начал принимать:

— У вас всё ужасно сложно.

Дмитрий отпер тяжёлую дверь подъезда — ключ со скрежетом повернулся в замке, — и пропустил её вперёд, в слабо освещённый коридор, пахнущий сыростью и старым линолеумом.

На стенах — облупившаяся краска, на потолке — одинокая лампочка без плафона.

Не Версаль, конечно. Но и не могила.

Подумала она, ступая по скрипучему полу.

— Сложно? — переспросил Дмитрий, и в голосе его промелькнуло что-то похожее на иронию, смешанную с сочувствием.

Её шаги отдавались эхом в пустом пространстве лестничной клетки: цок-цок-цок — каблуки сапог по бетону.

Дмитрий последовал за ней и нажал кнопку лифта.

Где-то наверху что-то загудело, зажужжало, пришло в движение.

— Это ещё цветочки, — продолжил Дмитрий. — Подожди, пока узнаешь про интернет, смартфоны и социальные сети. Тогда слово «сложно» приобретёт для тебя совсем новый смысл.

Раздался механический гул, и двери лифта с лёгким скрежетом разъехались в стороны, открывая тесную, обитую дерматином кабину.

Карина замерла на пороге. Взгляд её метался между металлическими дверями, кнопками с цифрами, тусклой лампочкой под потолком. Она показала на всё это великолепие дрогнувшей рукой:

— Что это?

Господи, с чего вообще начинать? С электричества? С двигателя? С того, что они научились летать?

Дмитрий подавил вздох, вошёл в кабину и удержал дверь рукой, приглашая её жестом:

— Это лифт. Кабина, которая поднимается и опускается сама, без лестниц. Электричество заменило лошадиную силу во многих вещах. Входи. Это безопасно.

Пауза.

— Ну, обычно, — добавил Дмитрий, и уголок его губ дёрнулся в подобии улыбки.

Карина шагнула через порожек — осторожно, как на минное поле, всё ещё держалась за меч. В глазах её читалась смесь терпения и лёгкой усталости от необходимости объяснять очевидное — не для неё, а ему, хотя на деле всё было ровно наоборот:

— Электричество? — повторила Карина, пробуя незнакомое слово на вкус.

Лифт с лёгким толчком начал движение вверх.

Карина покачнулась, схватилась за его руку — инстинктивно, не думая о гордости, Дмитрий не отстранился. Так они и поднимались: она — цепляясь за его предплечье, он — глядя на сменяющиеся цифры этажей.

Третий этаж.

Подумала она, когда лифт замер, и двери снова разъехались.

Не дворец. И не усадьба.

Но, кажется, единственное место в этом чужом мире, где её ждали.

— Да, электричество, — Дмитрий посмотрел на неё с тем особым терпением, что граничит с нежностью. — Невидимая сила, которая заставляет светиться лампы, двигаться механизмы и греть воду в том самом самоваре из стены.

Ну да. Электричество. Штука, которая убивает быстрее меча, если сунуть пальцы не туда. Но об этом — завтра.

— Мы на месте. Добро пожаловать в моё скромное убежище, Карина. Вопросы можешь задавать внутри. Я поставлю чайник, настоящий.

Настоящий — это какой? Разве бывают ненастоящие?

Мелькнула у неё мысль, но спрашивать она не стала.

Слишком много вопросов. Слишком мало сил.