Смертоносная

Лифт остановился с лёгким толчком, двери со скрежетом разъехались, и перед ней открылся вид, который заставил её часто заморгать: узкий коридор с облезлыми обоями, тусклая лампочка под потолком, чей-то велосипед у стены, коврик с надписью «Welcome» — незнакомое слово, режущее глаз.

— Ты живёшь в предбаннике? — в её голосе не было насмешки — только искреннее, почти детское недоумение.

Где комнаты? Где прихожая? Где лакеи?

Дмитрий хмыкнул, отпирая дверь — металлическую, обитую дерматином, с номером «37» и глазком посередине.

Ключ повернулся дважды, дверь отворилась.

Дмитрий шагнул внутрь, приглашая её следовать за собой:

— Нет. Это вся моя баня. Точнее, весь мой дом, — он щёлкнул кнопкой на стене.

Под потолком загорелась люстра. Не свечи, не керосиновая лампа, не газовый рожок — а ровный, яркий электрический свет, заливший небольшую, аскетично обставленную квартиру. По стенам — книги. Много книг: старые корешки, потёртые переплёты, какие-то справочники и атласы. Старая мебель — добротная, но явно не из дворца: диван, застеленный пледом, письменный стол у окна, пара стульев.

На стене — карта Европы, но не та, что она помнила: границы другие, страны другие, названия, о которых никогда не слышала.

Дмитрий снял куртку и повесил на вешалку, оставшись в той самой чёрной водолазке из «синтетики», повернулся к ней, сделал широкий жест рукой — не лишённый иронии, но тёплый:

— Гостиная, она же спальня и кабинет. А там, — он кивнул в сторону узкой белой двери, — та самая комната с волшебной горячей водой. Снимай промокший плащ. Выбирай: сначала чай или ликбез по сантехнике XX века?

«Ликбез»

Ещё одно слово, которого она не знала.

Сколько их будет? Сотня? Тысяча? Целый новый язык?

Карина опустилась на пол прямо там, где стояла, и принялась расшнуровывать сапоги. Пальцы ещё не слушались — то ли от холода, то ли от шока, — но двигались уже увереннее. Сапоги, плащ, ножны с мечом — всё это она аккуратно сложила в углу, у самого входа, а меч положила бережно, словно укладывала спать ребёнка:

— Позволите, я пройдусь? — Карина поднялась на ноги, разминая затёкшие мышцы. — Я хочу осмотреться.

Дмитрий уже стоял у маленькой газовой плиты, чиркнул спичкой, зажигая конфорку.

Снее пламя вспыхнуло и затрепетало под жестяным чайником. Пауза.

Не оборачиваясь, Дмитрий сделал лёгкий взмах рукой, указывая подбородком в сторону старого телевизора — громоздкого, с выпуклым экраном, накрытого салфеткой:

— Исследуй. Но с условием. Ничего не трогать рычагами, кнопками и не пытаться заглянуть внутрь ящиков с мерцающими глазами. А книжки — сколько угодно. Они хоть и новые для тебя, но принцип остался прежним: бумага, буквы, смыслы.

Карина шагнула дальше, вглубь квартиры, и замерла на пороге комнаты, которую он назвал гостиной-спальней-кабинетом.

В доме чувствовался ни с чем несравнимый запах — не старой пыли, не сырости подземелья, а свежих опилок и новой постройки, словно всё здесь только недавно обрело форму.

За дверью, которую она поначалу приняла за вход в чулан, оказался не коридор, а просторный холл.

Гигантская лестница поднималась на второй этаж. С потолка свисала модерновая люстра — стекло и металл, причудливые изгибы, ни капли знакомого ей хрусталя. Вся задняя стена дома представляла собой одно огромное окно — от пола до потолка, — за которым темнело предрассветное небо. Гостиная переходила прямо в кухню.

Это совсем не предбанник. Это просторно, странно. И непонятно, откуда здесь столько света и воздуха.

На её лице появилась медленная, растянутая улыбка — в ней читалась вековая усталость и самоирония, смешанные в странный, горьковатый коктейль.

— У тебя есть библиотека? — спросила Карина, поворачиваясь к нему. — Ты умеешь читать? Ты грамотный?

Она спрашивала так, будто грамотность — это привилегия. В её время так и было. Господи, как же давно Карина жила.

Дмитрий поставил на стол два простых гранёных стакана — не фарфор, не серебро, просто стекло, — затем достал заварной чайник, пузатый, с облупившимся носиком, указав подбородком на стеллажи, плотно забитые книгами в разных переплётах:

— Карина, я учился грамоте, когда твой меч был ещё новым. Читаю я и мой младший брат. И много. Это одна из немногих привычек, которая не устаревает. Листай. Там есть и поэзия, и история, и технические справочники. Последние, пожалуй, оставь на потом. Голова заболит.

Карина протянула руку к полке — осторожно, словно боялась, что книги исчезнут, как мираж, — и вытянула один том. Кожаный переплёт, но не такой, как она помнила.

Бумага другая — тонкая, гладкая, без желтизны. Буквы знакомые, но написание… что-то не так.

Пролистав несколько страниц, Карина осмотрела шрифт, положила обратно — бережно, с уважением.

— Я тоже грамоте обучена, умею читать, считать, писать, — она помедлила, подбирая слова, словно шагала по минному полю. — Но у вас почему-то книги не с «ятями» и не ставят в конце некоторых слов твёрдый знак.

«Яти». Твёрдый знак в конце. Дореформенная орфография.

Сколько же ей лет? Кто она такая, что помнит «яти»?'

Дмитрий на мгновение замер с чайником в руке.

Аромат чая заполнил комнату — густой, согревающий, с нотками бергамота. Настоящий чай, не из пакетиков.

Дмитрий медленно разлил кипяток по стаканам, наблюдая, как заварка распускается в воде тёмными завитками:

— Это реформа, Карина, — проговорил он тихо. — Язык упростили. Буквы, которые не несли звука, убрали. То же самое, что случилось с твоими эполетами и моими дворцами, — Дмитрий протянул ей стакан. — Но слова, настоящие слова, они никуда не делись. Только написание изменилось. Смыслы остались.

Карина взяла стакан обеими руками — ладони тут же обожгло теплом, и она вздрогнула, но не отстранилась, наоборот — поднесла ближе к лицу, вдыхая пар, и на мгновение закрыла глаза.

Просто чай. Первая знакомая вещь за всю эту бесконечную ночь.

Наливая в стакан крепкую, почти чёрную заварку, Дмитрий разбавил её кипятком.

Пар взметнулся к потолку, закручиваясь причудливыми завитками.

Протянув ей стакан: простой, гранёный, без позолоты и вензелей, Дмитрий сделал глоток из своего, пристально глядя на неё поверх пара — взгляд внимательный и чуть прищуренный, словно он пытался разглядеть в ней что-то, чего она сама о себе ещё не знала.