Смертоносная

Всё не её.

— Ни лошадей? Ни кучеров? — Карина сглотнула.

Он обошёл машину спереди — она следила за ним через заиндевевшее стекло, не упуская ни одного движения, — и сел за руль.

Ключ повернулся в замке зажигания. Двигатель завёлся с негромким, утробным рокотом. Машина ожила, завибрировала.

Карина вздрогнула, инстинктивно вжавшись в спинку сиденья.

Его пальцы легли на руль — расслабленно, привычно. Другой рукой он включил печку.

Из решёток потянуло тёплым воздухом.

Как объяснить двигатель внутреннего сгорания той, для кого верх прогресса — паровая машина?

— Ни лошадей, ни кучеров. Сам экипаж — и лошадь, и кучер, — он помедлил, подбирая слова. — Сложно объяснить. Но ты увидишь. Сначала согрейся. Потом вопросы.

В свете приборной панели — зеленоватом, неживом, электрическом — девчонка казалась ещё более отстранённой и древней. Бледная кожа, тёмные круги под глазами, карие глаза, в которых плескалась целая эпоха. Карина протянула руки к потоку тёплого воздуха и замерла, глядя на свои пальцы так, будто видела их впервые:

— Это всё очень странно, — произнесла она тихо. — Мне странно.

Странно?

Она ещё не видела айфон и не слышала, как гудит микроволновка.

«Подожди, Маришка, это только начало»

Он мысленно усмехнулся, выжимая сцепление.

Автомобиль мягко тронулся с места, снег захрустел под шинами.

Он вёл машину уверенно, но она чувствовала — каким-то древним, почти звериным чутьём, — что мужчина был внимателен к ней. Не к дороге только — к ней. К её дыханию, к тому, как она вздрагивает на кочках, к тому, как пальцы её машинально тянутся к поясу, где, как он уже знал, висел меч.

— Странно — это пока самое мягкое слово из того, что тебя ждёт, — проговорил он, не отрывая глаз от темнеющей улицы. — Мир за твоё отсутствие изменился до неузнаваемости. Но я тут, чтобы объяснить. Или, по крайней мере, попытаться.

Фонари проплывали мимо, отбрасывая на её лицо жёлтые полосы света. Карина слегка вытянула бледные руки ближе к печке, посмотрела на них и растёрла — медленно, словно пробуждая каждую клеточку от векового сна. Взгляд её был прикован к дороге — вернее, к тому, как она убегала под колёса, исчезая в темноте позади.

— Почему вы говорите не на французском? И не на немецком? — спросила она вдруг. В голосе её прорезалась старая, аристократическая нотка. — Немецкий ныне не в моде?

Он бросил на неё короткий взгляд.

Французский, немецкий…

На каком языке говорили в её кругу? На каком она думает сейчас, когда русские слова путаются с теми, что уже мертвы?

Пальцы его чуть сильнее сжали руль, но голос остался ровным — голос человека, привыкшего скрывать эмоции за словами:

— Говорю на языке этой страны, Маришка, на русском, как и ты. Тот, что ты слышишь, — он всё тот же, просто за века обновился. Как и всё вокруг. Немецкий? Он в моде в другом месте. И в другом контексте. Войны, которые ты помнишь, — они давно закончились, и начались новые.

В ней вспыхнуло нечто узнающее, почти болезненное. Карина слегка оживилась, словно услышала знакомый звук в чужом, непонятном лесу, и закивала — резко, лихорадочно:

— Война! Я сражалась. Мой отец, как все знатные мужи, был военачальником. Я сражалась с мечом!

Резкий взгляд, полный внезапной остроты, пронзил его.

Горькая усмешка тронула её губы — усмешка воина, который помнит вкус победы и горечь поражения, но не может найти ни того, ни другого в этом новом, слишком тихом мире.

Он покачал головой, на мгновение замолчал, подбирая слова — те самые, что не ранят, но и не солгут:

— Меч? — переспросил он тихо. И в этом вопросе не было насмешки, только усталое знание. — Теперь сражаются иначе. Железными птицами в небе, машинами, что ползают по земле как жуки, и словами, которые убивают вернее пули. Твои мечи и мои эполеты — они в музеях. Или в земле, как ты, — он выдохнул. — Но навык уцелеть, он, я вижу, никуда не делся.

Карина не ответила сразу, вместо этого отодвинула край плаща — медленно, почти торжественно, — и показала на меч в ножнах у пояса.

Клинок тускло блеснул в свете фонарей.

— Это мой. Но в музей…я не отдам его в кунст-камеру! — её глаза прищурились, и в них блеснул вызов. «Попробуй только отобрать», — говорил этот взгляд.

Машина на секунду сбавила ход.

Он резко бросил взгляд на меч — оценил длину, состояние, степень опасности для окружающих и для неё самой, — и тут же вернул внимание к дороге:

— Чёрт. Ты и его с собой умудрилась… — он помолчал, взвешивая варианты. — Ладно, не в музей. Пока что. Но, Маришка, в этом новом мире ходить с таким на людях — всё равно что прибить к себе табличку «проблема». Уберёшь подальше, пока не разберёшься, как тут что работает. Договорились?

В ней боролись восхищение его прямотой и раздражение от того, что он, кажется, считал себя вправе ей указывать.

Карина выпрямилась на сиденье — насколько позволял ремень, — расправила плечи и произнесла с той особой, ледяной вежливостью, что была привилегией аристократии:

— Я не Маришка. Извините. Меня величают Кариной, — взгляд её остался твёрдым.

Карина.

Не Маришка, значит.

А он-то думал…

Впрочем, какая разница?

Имя — это всего лишь звук.

Она всё равно та, кого он искал среди оживших покойников.

Он мысленно повторил имя,

Машина катила сквозь предрассветный город, унося их прочь от кладбища — туда, где ждали объяснения, вопросы без ответов и мир, который для неё ещё только начинался.

Он молча кивнул, принимая поправку. Ни тени раздражения, ни попытки оспорить — просто сухое, уважительное признание её права называться так, как она хочет.

Карина, значит. Звучит как имя княжны из старого романа. Что ж, может, так оно и есть.

Подумал он, выкручивая руль и направляя машину в тёмный переулок.

Фонари здесь горели через один, и «Запорожец» нырял из света в тень, словно корабль в штормовых волнах. Впереди показалось невзрачное кирпичное здание — типичная советская пятиэтажка, облезлая, видавшая виды, с ржавыми подтёками на стенах и одиноким горящим окном на третьем этаже.

— Карина. Хорошо. Я Дмитрий Резников, — он произнёс своё имя буднично, не ожидая ни признания, ни удивления.

Резников. Фамилия как фамилия.

Но что-то в том, как он её сказал — без гордости и без стыда, просто поставил перед фактом, — заставляет думать, что за ней стоит куда больше, чем, кажется.

Мелькнула у неё мысль.