Смертоносная

Он кивнул — коротко, без тени раздражения или жалости, без лишних слов подхватил её на руки, устроив так, чтобы ей было максимально удобно и не больно: одна рука под коленями, вторая поддерживает спину, её голова оказалась у его плеча. Движения были выверенными, почти медицинскими. — Правильный выбор, — проговорил он, уже двигаясь между надгробий.

— Сейчас главное — дистанция и тепло. Обморожение и шок — не лучшие спутники для возрождения. Держись.

Его шаги по заснеженному кладбищу были быстрыми и почти бесшумными. Только снег едва слышно хрустел под подошвами — и то не каждый раз, будто он знал, куда наступать, чтобы не потревожить ни мёртвых, ни живых.

Сколько раз он вот так уходил от погони? И от кого?

Карина закуталась в свой красный плащ — единственное яркое пятно в этом море белого и серого, — словно пытаясь загородиться от холода, от реальности, от его вопросов, которые ещё не прозвучали, но уже висели в воздухе. Облизала пересохшие губы и прокашлялась, прежде чем заговорить:

— Вам тяжело.

Её дыхание было замедленным, но ровным — дыхание человека, привыкшего экономить силы, даже когда их почти не осталось. Коротко усмехнувшись, он ловко обошёл заснеженный памятник — ангел с отбитым крылом, такая знакомая, такая личная метафора, — и ответил:

— Дорогая, я таскал мешки с цементом тяжелее тебя. Ты для меня как пёрышко, — он перевёл дыхание, и усмешка исчезла. — Лучше подумай, помнишь ли ты, кто тебя туда положил? Или это был очередной «несчастный случай»?

«Очередной»

«Очередной», — обронил он, и в этом простом слове Карина уловила больше, чем он намеревался сказать. Словно тень былого, едва заметная, но уже проступившая на лице, насмешка мелькнула в её глазах — отголосок личности, которую не смогли сломить ни годы забвения, ни шок, ни боль. Насмешка без злобы, но полная достоинства.

— Очень давно…наверное, — прошептала Карина, прищурившись, словно пытаясь разглядеть его в полумраке. — Много воды утекло?

Её взгляд скользнул по его лицу, зацепившись за резкие черты, за темную щетину.

Привычные ассоциации с мужчиной его положения — офицерский мундир, эполеты, знатность — ничего этого не было.

— Я не вижу на вас форменной одежды. И одеты вы не по-царски. Не знаю, — последнее прозвучало тише, с ноткой растерянности.

Он почувствовал, как её пальцы чуть крепче сжали рукав его куртки. Не страх, а скорее инстинктивное желание ухватиться за что-то знакомое в этом чужом, непостижимом мире. Его шаг на мгновение сбился.

1883-й…

Она думает, что ещё 1883-й!

Господи, как ей сказать?

Сердце замерло на удар, но лицо его осталось непроницаемым.

Он лишь замедлил шаг, будто на долю секунды сбившись с ритма, так, что она едва ли заметила.

— Офицерский мундир, эполеты? — повторил он тихо, словно вспоминая забытые слова. Его взгляд устремился вперёд, в серую, холодную пелену рассвета. — Это было очень, очень давно, Маришка. Другой век. Другая страна. Сейчас на дворе не 1883 год. Ты пролежала в земле очень долго, — он сделал паузу, давая ей время осознать, а себе — справиться с волной, охватившей грудь. — А я сейчас частное лицо. Без мундира. Так проще.

Проще ли? Или привычнее?

Он спросил себя, но не произнёс ответа вслух.

Карина снова подняла взгляд, теперь уже не как спасенная, а как исследовательница. Её пальцы коснулись черной ткани на его груди, ощупывая странный, незнакомый материал.

— Это не сукно?

Он взглянул на её руку — тонкую, бледную, с ещё не отмытыми следами земли под ногтями, — затем на свою чёрную водолазку. С трудом подавил усмешку — не над ней, а над бездной времени, что разверзлась между ними.

— Нет, не сукно. Это называется «синтетика». Прогресс, знаешь ли, не остановился, даже пока ты «отдыхала», — он поправил её, устраивая поудобнее, и кивнул в сторону темнеющего впереди силуэта, припорошенного снегом — приземистого внедорожника у ограды погоста. — В машине будет теплее и безопаснее.

Ч…что?

Она замерла. Не телом — оно по-прежнему безвольно покоилось в его руках, — но взглядом, дыханием, всей своей сутью.

По лицу пробежала тень чего-то, похожего на печаль или усталое непонимание, а в глазах мелькнуло нечто среднее между грустью и иронией — сложный коктейль чувств человека, который только начал осознавать истинный масштаб своей потери:

— Что такое ма-ши-на? — произнесла Карина, старательно выговаривая незнакомое слово по слогам, будто оно могло укусить. И тут же, всматриваясь в тёмный силуэт впереди, добавила с оттенком почти детского недоумения. — Я не вижу на этой штуковине, куда впрягают лошадей.

Он остановился всего на миг и выдохнул — облачко пара растворилось в рассветном воздухе.

Она почувствовала, как его руки чуть крепче прижали её к груди.

1883-й.

«Что ж, Маришка, добро пожаловать в будущее. Боюсь, тебе здесь не слишком понравится»

Подумал он, глядя в её растерянные, но по-прежнему гордые глаза, но вслух сказал совсем другое, и голос его прозвучал мягче, чем прежде:

— Ты многого не увидишь из того, к чему привыкла. Но обещаю — всё объясню. А пока просто поверь: эта штуковина ездит сама, без лошадей. И ей не нужен овёс, — он замер на секунду у старой, но ухоженной машины.

Той самой, что она приняла за странную карету без оглоблей.

Снег всё ещё падал, оседая на его тёмных волосах, на её красном плаще, на ржавом боку «Запорожца», который выглядел здесь, у кладбищенской ограды, почти как экспонат из того самого музея, о котором он ещё не успел рассказать.

— Это «Запорожец», — проговорил он мягко, открывая дверь пассажирской стороны одной рукой. Вторая по-прежнему поддерживала её — он не отпускал, пока не убедился, что она сидит устойчиво. — Нет лошадей. Это экипаж, который движется сам, без лошадей, на бензине. Будет шумно и необычно. Но это быстрее, чем верхом, и теплее. Доверься мне, — осторожно, почти церемонно, он усадил её на сиденье, наклонился и потянул через неё широкую ленту.

Она замерла, наблюдая за его действиями с тем особым, напряжённым спокойствием человека, который привык ждать подвоха, но пока не видит прямой угрозы.

Замок щёлкнул у её бедра.

Что это? Привязывает? Зачем? Чтобы она не сбежала? Или чтобы не упала?

Вопросы роились в голове, но горло пересохло, и ни один не сорвался с губ. Карина лишь осмотрелась — растерянно, как ребёнок, попавший в чужую детскую. Пластик, стекло, странный запах бензина и старой кожи.

Ни бархата, ни дерева, ни гербов на дверцах. Всё чужое.