Смертоносная

Ещё оставалась возможность взобраться на дерево и броситься вниз. Главное, что никто не был виною тому. Болезни не спрашивают разрешения, они приходят и несут с собой угасание. Как же легко, когда за тебя решает кто-то другой. Пускай это была лишь человеческая логика, но безвыходных ситуаций не существует. Пока бьётся сердце, всегда найдётся решение.

Как могут мрачные готы радоваться смерти?

Смерть — не переход из одного мира в другой, но абсолютный конец. После неё нельзя встать, отряхнуться и продолжить свой путь, как ни в чём не бывало. Смерть — это…живому человеку никогда не постичь её сути, она сродни сну. Ибо во сне человек не ощущает себя.

Он стоял на колене у самого края свежей могилы — поза не то рыцаря, приносящего вассальную клятву, не то хищника, замершего перед броском. За спиной у него разливалось тусклое предрассветное небо — блёклое, выцветшее, словно акварель, которую слишком щедро разбавили водой. Казалось, он был частью этого пограничья: ни ночи, ни дня, ни живых, ни мёртвых.

В его глазах — голубых и внимательных — не было ни ужаса, ни поспешности, ни того лихорадочного блеска, что наполняет людей, столкнувшихся с чужой бедой. Только странное, почти утомлённое спокойствие. Так смотрят на карту перед долгой дорогой или на старую рану, которая вдруг открылась не ко времени.

Мелькнула бы мысль, найдись у неё силы на анализ.

Его рука, испачканная влажной землёй — той самой, что только что укрывала её саваном, — была протянута к ней. Он не торопил, не требовал, не заглядывал в лицо с дежурным сочувствием, а просто ждал и смотрел так, будто нашёл нечто ожидаемое, но всё равно ценное, будто перевернул последнюю страницу зачитанного фолианта и обнаружил там именно ту строку, которую искал годами.

Губы его тронула лёгкая, кривая улыбка — тень, а не эмоция, но в этой тени теплилось что-то почти человеческое:

— Протяни руку, Маришка.

Имя слетело с его губ с такой лёгкостью, будто он произносил его тысячу раз — не во сне и не в бреду, а где-то в прошлой жизни, которую она ещё не помнила.

— Лежать в сырой земле — дурное начало для новой жизни. Тот, кто тебя сюда определил, явно поторопился, не дал тебе времени. Глупо с его стороны.

Голос его звучал ровно, с едва уловимой хрипотцой, будто он давно не говорил вслух — или говорил, но не с живыми. Однако пальцы его были сжаты чуть сильнее, чем требовала простая опора. Побелевшие костяшки выдавали напряжение, которое он так старательно скрывал за маской усталого спокойствия.

Боялся, что не справится? Или — что справится, но потом пожалеет?

Он ждал, не торопясь, давая ей время прийти в себя. Рассвет не спешил. Ветер не торопил. Лишь земля под ней тянула вниз, напоминая, откуда она только что поднялась. Карина попыталась встать — мышцы отозвались чужой, предательской слабостью. Ноги не слушались, подкосились, и она вновь рухнула на белоснежный покров, такой слепяще чистый после могильной черноты. Холод обжёг ладони.

— Не могу, — слова вырывались рвано, хрипло, на её родном русском, словно голос давно не слышал звуков. Связки, казалось, застыли и теперь трещали, как тонкий лёд под каблуком. — Мне больно.

Кому нужны такие, как она?

Пронеслось в голове, пока Карина смотрела на свои дрожащие пальцы. Воскресшая, но разбитая, живая, но не способная сделать и шага.

Он нахмурился — всего на миг, но этого было достаточно, чтобы в глазах мелькнуло что-то тёмное, похожее на с трудом сдерживаемый гнев.

Не говоря ни слова, он подошёл к ней — не бросился, не засуетился, а именно подошёл, расчётливо и плавно, как подходят к раненому зверю, который может укусить даже спасителя. Осторожно, но уверенно обхватил её, стараясь не задеть возможные повреждения.

Руки у него оказались тёплыми — неожиданно тёплыми для того, кто, казалось, сам только что выбрался из склепа.

— Тихо. Не торопись. Давай не на английском, а на том, на котором думаешь сейчас, иначе запутаешься.

Он знал, каково это: просыпаться в собственном теле и не узнавать его. Знал, что языки путаются, когда сознание висит на волоске между прошлым и настоящим.

Откуда? Кто он был?

Её осенило.

— Держись за меня. Не пытайся идти, просто позволь вытащить тебя, — его голос стал тише, но чётче, в нём прорезалась командирская нота, та самая, что не терпит возражений и не оставляет места для паники. — Здесь нельзя оставаться.

Её спокойное, почти застывшее выражение лица сменилось мгновенной концентрацией.

Он был прав.

Не время задавать вопросы. Сначала — выбраться.

Пальцы сомкнулись на его предплечье — слабо, но решительно. Его движения были точны и выверены, как у человека, привыкшего к физическим нагрузкам. Не просто к тренировкам — к бою, к выживанию, к тому, чтобы вытаскивать тела из-под завалов. Или из могил.

Приподнимая её, он чуть сместил центр тяжести, принимая её хрупкость на себя, и в этом жесте не было ни показного героизма, ни снисходительной жалости.

Его забота была сухой, почти математической, расчётливой, как у воина, привыкшего оценивать свои силы и силы противника.

Кто он? И почему он здесь?

Она успела задать себе эти вопросы, прежде чем боль вернулась, пульсируя глубоко в рёбрах.

Но ответа пока не было.

Только рассвет, снег и чужие, но надёжные руки, вырывающие её из объятий холодной земли.

Он, не разжимая объятий, легко, словно она была пучком сухого хвороста, а не взрослой женщиной, поднял её с земли. Поставив на ноги у края ямы, он продолжал поддерживать, давая опору, и встретился с её взглядом — цепким, требовательным, не позволяющим ей провалиться обратно в спасительное забытьё:

— Так, хорошо. Смотри на меня. Сможешь удержаться сама? Или понесу тебя отсюда на своих двоих? Выбор за тобой. Но решать нужно быстро.

Его глаза в сером свете зари казались почти прозрачными — не холодными, а именно прозрачными, как вода в лесном озере, глубину которого невозможно постичь. Он спрашивал так, будто выбор действительно был за ней. Будто она ещё способна выбирать. Горькая, почти ироничная мысль мелькнула в её сознании. Она попыталась перенести вес на ноги. Мышцы отозвались глухой, ноющей болью — не острой, а чужой, словно конечности принадлежали кому-то другому, и связь между ними и мозгом ещё не восстановилась:

— Я не могу идти, — выдохнула она. — Ноги меня не держат.

Гордость подсказала бы промолчать, но гордость — роскошь для тех, кто не лежит в могиле.