Смертоносная

Его действия становились более интенсивными, когда он чувствовал её реакцию — каждый вздох, каждый стон, каждый непроизвольный спазм мышц. Он не торопился, доводя её до грани снова и снова своими губами и языком, пока её пальцы не впились в простыни, а из горла не вырвался сдавленный крик. Только когда тело Карины напряглось в высшей точке удовольствия — выгнулось дугой, задрожало, рассыпалось на тысячу осколков, — Питер поднялся, чтобы занять своё место между её ног:

— Смотри только на меня.

Её взгляд был прикован к его лицу — к золотым глазам, к приоткрытым губам, к каплям пота на виске. Она наблюдала за каждой эмоцией, пробегавшей по его чертам: сосредоточенность, нежность, страсть, контроль — и что-то ещё, глубокое и древнее, как сама легенда о Маре и Волколаке. Он вошёл в неё медленно, неуклонно. Лицо Карины исказилось от усилия сдержаться от крика, Питер замер на мгновение, позволяя ей привыкнуть к его размеру, к этому новому, ошеломляющему ощущению наполненности. Громкий стон вырвался у неё — и тогда он начал двигаться: сначала медленно, почти нежно, но с каждым толчком его ритм становился увереннее, глубже, отзываясь эхом во всём её теле.

— Боже, ты такая тугая.

— Чёрт. Боже. Я не…

Его губы нашли её в страстном, беспорядочном поцелуе, заглушая стоны. Рык вырвался у него — низкий, утробный, одобрительный, — когда Карина укусила его за плечо, оставляя на коже следы зубов.

Его движения становились более быстрыми и целеустремлёнными. Каждый толчок заставлял кровать скрипеть.

Древнее дерево, повидавшее не одно поколение Хейлов, теперь было свидетелем их союза.

Питер опустил голову, чтобы снова запечатать её губы своими, поглощая прерывистые стоны и проклятия, срывавшиеся с её языка, хрипло выдохнул в её рот между поцелуями:

— Всё в порядке. Дай себе волю, Мара. Вот так, давай…

Его руки крепче сжали её бёдра. Её сокращения внутри свели его с ума — он чувствовал каждое.

Это было почти невыносимо.

Его собственное тело напряглось, приближаясь к пределу.

Ещё несколько резких, глубоких толчков.

Он тоже достиг пика, издавая низкий, хриплый рык прямо ей в шею. Его тело напряглось, и Питер излился в неё, оставаясь внутри на долгое, тягучее мгновение.

Его дыхание было горячее и прерывистое у её уха. Затем он осторожно опустился рядом, не выпуская её полностью из объятий — одна рука осталась на её животе, влажная от пота, но тёплая, почти собственническая.

— Чёрт возьми, — тихо выдохнул Питер, закрывая глаза.

Карина лежала рядом, глядя в потолок и пытаясь восстановить дыхание. Её сердце — то самое, что билось медленно, как у всех Мар, — сейчас колотилось так, будто хотело вырваться из груди.

— Ты в порядке? — спросил Питер, не открывая глаз.

— В порядке? — она усмехнулась — хрипло, но искренне. — Я только что…с альфой…и ты спрашиваешь, в порядке ли я?

Он приоткрыл один глаз — золотой, хитрый, довольный:

— Просто проверяю. Ты, кажется, говорила что-то про отсутствие опыта. Могу я сказать, что ты справилась блестяще?

Карина фыркнула и пихнула его локтём в бок — но без силы, скорее для проформы:

— Просто заткнись, Хейл, и дай мне пять минут. Потом, может быть, повторим.

Питер усмехнулся — той самой, редкой, почти тёплой улыбкой, — и притянул её ближе, укрывая одеялом. Его губы коснулись её лба — легко, почти целомудренно:

— Договорились. Пять минут. А потом — твой темп. Как и обещал.

На губах Карины появилась усталая, но довольная улыбка — та самая, что бывает у человека, который только что пересёк финишную черту после долгого, изматывающего забега:

— Я где-то в раю. Если он есть.

Питер приоткрыл один глаз — золотой, хитрый, с поволокой, — и притянул её ближе, укладывая её голову на своё плечо. Его тело было тёплым и расслабленным рядом с её — всё ещё прохладным, но уже не ледяным:

— Если рай — это моя постель после такого, то, возможно, я умер и попал туда первым, — он помолчал, проводя рукой по её спине. — Как ты себя чувствуешь?

— Странно, — она нахмурилась, прислушиваясь к себе. — Должно что-то поменяться?

Тихий смех вырвался у него — не насмешливый, а тёплый, почти интимный.

Его пальцы скользнули по её талии, очерчивая изгиб бока.

— Не физически. Но после такого что-то всегда меняется, — Питер помолчал, и голос его стал серьёзнее. — Я не из тех, кто разбрасывается такими связями. Ты понимаешь, что это значит, Мара?

Карина приподнялась на локте, чтобы видеть его лицо, в полумраке спальни черты его казались мягче, но глаза — глаза оставались теми же: золотыми, проницательными, древними, как сама легенда.

— Что мы занялись любовью, а не просто удовлетворили потребности?

Питер поднялся на локте, чтобы смотреть ей прямо в глаза, провёл пальцем по её щеке — от виска к подбородку.

Это прикосновение было почти ритуальным.

— Это значит, что с этого момента ты — под моей защитой, под защитой моей стаи, — голос его прозвучал твёрдо, но без давления. — И это не просто слова, а клятва.

Он сказал «клятва», не «сделка», не «союз», не «интрижка», а «клятва».

Как в старой легенде.

В ней читалась интенсивность, которую он ещё не видел — та самая, что появлялась только перед лицом настоящих решений:

— А это что-то большее, чем просто «что-то»? Или «отношения»?

Питер перевернул её на спину одним плавным, текучим движением, нависая над ней. Его тень накрыла её — но теперь это не пугало.

Теперь это ощущалось как защита.

— Это может быть чем угодно, чем мы захотим, — его голос стал низким, обволакивающим. — Но начинается оно с этого: с доверия, тела и крови. Хочешь большего?

Её голос был низкий и серьёзный — никакой иронии, никаких колкостей:

— А разве уже не больше? Как это у нас можно назвать?

Питер опустился, чтобы поцеловать её — медленно, глубоко, как бы запечатывая что-то между ними. Когда оторвался, его глаза сияли:

— Это можно назвать началом. А у нас будет достаточно времени, чтобы найти подходящее слово.

Её лоб был прижат к его лбу — два дыхания смешивались в одном ритме, два сердца бились в унисон: одно — быстро, другое — медленно, но оба — верно:

— Достаточно времени — это точно, — Карина помолчала, затем добавила с лёгкой неловкостью. — Надеюсь, ты не считаешь меня старомодной по современным меркам ухаживаний.