Смертоносная

Его взгляд был прикован к её руке, сжимающей край полотенца. Воздух между ними становился гуще, заряжённым невысказанным вопросом. Медленно, почти нерешительно — он, который никогда не был нерешительным, — Питер закрыл расстояние между их руками. Его пальцы осторожно коснулись её — холодных, мокрых, чуть подрагивающих.

Голос его был низким шёпотом, на грани слышимости, а глаза светились в полумраке тёмным золотом:

— Да. Но мудрость иногда уступает место инстинкту.

Её холодные пальцы сомкнулись вокруг его тёплой, уверенной руки:

— Да. Такое случается.

Питер сделал шаг ближе. Его присутствие ощущалось всей кожей — тепло, сила, сдерживаемая мощь, которая сейчас была направлена не на бой, а на нечто совсем иное. Ещё один шаг.

Между ними почти не осталось расстояния.

— Это ошибка, — проговорил он тихо, но не отступал. — Опасная и безрассудная. И я не хочу её избегать.

Её лицо теперь было в сантиметрах от его — она чувствовала его дыхание, видела, как бьётся жилка на его шее, как золотые крапинки в его глазах становятся ярче.

— Я тоже не хочу.

Его сдержанность исчезла. Питер наклонился.

Его губы встретились с её в поцелуе, который был больше похож на утверждение, чем на вопрос.

Твёрдый, властный, но с неожиданной нежностью — той самой, которую он прятал за маской насмешника.

Его руки заскользили к её бёдрам, притягивая её ближе, и она чувствовала всю мощь его тела через тонкое, мокрое полотенце.

Питер оторвался на мгновение — только чтобы прошептать:

— Тогда не избегай.

Её дыхание было горячим на его коже. Она подалась вперёд, сокращая последние миллиметры, и ответила на его поцелуй — не менее требовательно, не менее страстно.

В этом поцелуе не было ни легенд, ни демонов, ни ритуалов.

Только двое. Только «тик» — момент, когда они оба были живы.

Питер низко проворчал — глубоко в горле, — и ответил на её поцелуй с ещё большей интенсивностью. Его руки крепко держали её: одна — на спине, прижимая к себе, другая — в её мокрых волосах, слегка оттягивая голову назад, чтобы получить лучший доступ. Когда они, наконец, оторвались, чтобы перевести дыхание, он посмотрел ей в глаза. Его собственные пылали ярким золотом — не яростью, не угрозой, а той самой эйфорией, о которой она говорила в их первую встречу.

— Комната. Сейчас.

Движение его было плавным и не требующим усилий.

Он подхватил её на руки.

Только теперь всё было иначе.

Теперь она не была сломлена и отвечала ему — руками, обвившими его шею, губами, нашедшими его в темноте, сердцем, которое билось хоть и медленно, но верно:

— Я же говорила — у меня свои ноги, — пробормотала она, но в голосе не было протеста, только смех и тепло.

— А я говорил — отвесу тебя сам. Не верила? — он быстро пересёк короткий коридор и плечом толкнул дверь в спальню.

Дверь захлопнулась за ними с глухим, окончательным стуком — звук, похожий на точку в конце долгого спора или на запятую — в начале чего-то нового. Питер аккуратно опустил её на огромную кровать с тёмным покрывалом — тем самым, пахнущим сандалом и старым деревом, как и весь его дом. Его тело нависло над ней, загораживая свет от лампы.

В полумраке глаза его горели, как два расплавленных солнца:

— Последний шанс сказать «нет», Мара, — голос прозвучал низко, хрипло — но в нём не было давления, только вопрос и ожидание.

Он спрашивал даже сейчас, когда его глаза пылали золотом, а сердце колотилось так, что она слышала его без всякой магии. Он давал ей последний выбор.

Её ответом стали поцелуи — более требовательные, более голодные, чем прежде. Она не сказала «нет», а сказала «да» всем своим телом, всеми своими ста пятьюдесятью семью годами одиночества, всем своим существом, которое так долго было только оружием — и только сейчас становилось чем-то иным.

Низкий рык вырвался у неё, когда Питер принял безмолвный ответ, отбросил одежду, которая всё ещё была на нём — чёрную водолазку, джинсы, — и ткань полетела на пол с тихим шорохом. Его тело было тёплым и мощным под её руками: литые мышцы, старые шрамы, кожа, которая знала и огонь, и когти, и время.

Вскоре полотенце последовало за его одеждой.

Между ними не осталось ничего, кроме темноты и взаимного, жадного желания. Его губы опустились на её шею, затем ниже — на ключицу, на грудь, — оставляя горячие следы поцелуев на коже. Он исследовал её, как картограф исследует неизведанную землю: тщательно, благоговейно, запоминая на ощупь каждый изгиб, каждую впадинку, каждый шрам.

Карина отвечала — нежно и слегка испуганно, несмотря на всё ещё пылающую в ней страсть.

Её руки скользили по его спине, плечам, зарывались в волосы, но в какой-то момент она замерла и прошептала — почти извиняющимся тоном:

— У меня мало опыта. То есть…вообще нет.

Питер остановился, поднял голову, чтобы посмотреть ей в глаза.

В его взгляде не было ни удивления, ни насмешки, ни разочарования, только мягкость, та самая, которую он прятал за маской насмешника и которая сейчас, в темноте спальни, стала видимой:

— Это не имеет значения. Мы идём в нашем темпе. Только скажи мне, что тебе нравится, — его голос был хриплый, но мягкий — голос не альфы, не хищника, а мужчины, который ждал этого момента достаточно долго, чтобы не торопиться.

Её губы замерли на его ключице.

Сердце — то самое, что билось едва-едва, — сейчас колотилось где-то у горла:

— Мне нравится. Не останавливайся.

Улыбка — одновременно нежная и хищная — тронула его губы:

— Как приказано.

Питер вновь опустился к ней, и теперь его прикосновения стали ещё более осознанными, тщательно изучающими каждую реакцию её тела. Он находил чувствительные места, о которых она даже не подозревала — изгиб талии, впадинка за ухом, внутренняя сторона запястья, — и касался их с опытом, который одновременно ошеломлял и возбуждал. Когда его пальцы, наконец, скользнули между её ног, они встретили готовность — влажную, горячую, трепещущую.

Его глаза вспыхнули торжеством — но не высокомерным, а почти благоговейным:

— Ты вся дрожишь для меня, — Питер опустил голову и заменил пальцы губами.