Смертоносная

Питер осторожно вынул кинжал и положил его на бархатную подушечку перед ней:

— Сделай это, но будь осторожна. Если эти надписи действительно связаны с изгнанием демонов, само их прочтение может привлечь внимание.

В ней промелькнула искорка признательности — и тут же сменилась привычной иронией:

— Скорее, ты вызовешь демона, если рецепт с аптеки прочитаешь.

Питер коротко усмехнулся и накрыл кинжал тканью:

— Твоя уверенность заразительна. Фотографируй. А я тем временем проверю другие источники. Демон не уйдёт далеко — ему нужны эти реликвии так же, как и нам.

Карина достала телефон, сделала несколько снимков и быстро набрала сообщение:

'

Корни, привет.

Приятель, есть дело.

Нужен перевод надписи. Завтра.

Это срочно

'.

Отправив, она подняла глаза на Питера.

В них уже читалась глубокая задумчивость:

— Завтра заглянем в антикварную лавку. Есть предположение, зачем Верховному демону понадобилось что-то творить здесь? Вряд ли ему просто не нравятся секты.

Питер прислонился к книжному шкафу, скрестив руки на груди:

— Верховный демон в нашем мире — он либо изгнан, либо ищет способ прорвать барьер между мирами. Эти реликвии могут быть ключами или частями какого-то ключа.

Спина Карины стала прямой, а взгляд — острым, как клинок:

— Чтобы позвать «большого босса»? Каков план? Допустим, мы находим в лавке то, что надо демону. Что дальше?

— Устроим засаду, не дадим ему это получить, заманим его туда, где он будет уязвим — возможно, на освящённой земле. А твой приятель с переводом поможет нам понять, какую именно ловушку приготовить.

Её губы растянулись в безрадостной улыбке:

— Потому что закорючки на ноже очень похожи на язык фейри. Это не латынь.

Питер подошёл ближе, чтобы ещё раз взглянуть на фотографию на её телефоне.

Его лицо оказалось всего в паре сантиметров от её — она чувствовала его дыхание, видела золотые крапинки в его глазах.

— Интересно. Если это их язык, то этот клинок может быть не просто оружием, а договором. Или приглашением.

Голос Карины стал тише:

— В смысле — ты считаешь, что фейри в сговоре с демонами? Вряд ли. Им это не надо. Живут себе под холмом, попивая вино и развращая людские души, устраивают групповушки и оргии при дворе. Кто-то в поход ходит, кто-то в салочки играет. Есть любители зависнуть в стрип-клубах. Каждому — своё, — она фыркнула. — Они слишком капризные для сговоров, играют по своим правилам и соглашаются только на сделки, которые выгодны им.

Питер отступил на шаг, приподняв бровь в искреннем удивлении, и направился обратно в гостиную, к своему креслу у камина:

— Ты хорошо их знаешь. Хорошо. Исключаем фейри. Тогда что, если это не договор, а трофей? Демон забрал этот клинок у кого-то другого и теперь хочет его назад?

В ней появилась тень раздражения — не на него, а на запутанность ситуации:

— Типа, у какого-нибудь фейри? Чтобы что? Продать в ломбард? Вряд ли.

Питер провёл рукой по лицу и посмотрел на неё устало, но без нетерпения:

— Тогда у нас пока недостаточно информации. Завтра в лавке мы должны найти связь между демоном и этими реликвиями. А пока — ты должна отдохнуть. Комната наверху готова.

Карина смягчилась. Плечи её опустились, и впервые за долгий день она позволила себе выглядеть не воином, а просто уставшим человеком:

— Могу принять ванну? От меня несёт кровищей.

Питер кивнул и указал на лестницу:

— Вторая дверь справа. В ванной есть всё необходимое. Я оставлю тебе одежду у двери. Не спрашивай, откуда она.

Её глаза сверкнули в полумраке, а на его губах заиграла та самая яростная, опасная ухмылка:

— Да даже если от проституток — я не гордая.

Питер резко повернулся:

— От сестры. Стойкое и практичное. А теперь иди, пока я не передумал и не начал рассказывать истории об её вкусе к бархату и кружевам, — он помолчал, и в голосе его промелькнула тень давней, незажившей потери. — О, она была круче, чем ты можешь представить!

Тихий, хриплый смешок вырвался у Карины, когда Питер отвернулся, чтобы поправить книги на полке:

— Теперь иди. Ванна ждёт. И помни: не шуми после полуночи. У меня чуткий слух.

Её голос стал тише, но в нём звучала та самая тёплая ирония, которую он уже научился узнавать:

— Если ты будешь храпеть — я явлюсь тебе в кошмаре. Серьёзно.

Питер повернулся — и глаза его вспыхнули жёлтым светом, но в них читался скорее вызов, чем угроза:

— Оборотни не храпят. Мы рычим во сне. А теперь — марш. Или я сам отнесу тебя наверх.

Её тихий, довольный смех донёсся уже с лестницы:

— Я сама могу ходить. Не надо. Я, может, и низкая, но ноги у меня свои.

Звук его шагов затих внизу.

В доме воцарилась спокойная, бдительная тишина — та самая, что бывает только в жилище хищника, который знает: опасность где-то рядом, но этой ночью его логово в безопасности…

Питер замер, неожиданно застигнутый врасплох, когда Карина натолкнулась на него, выходя из ванной.

Она была закутана в одно лишь полотенце — белое, большое, слишком мужское для неё, — и влажные волосы рассыпались по плечам, оставляя на коже дорожки воды.

На секунду её глаза задержались на его лице.

Затем она быстро отвела взгляд в сторону — но не без тени досады на собственную неловкость.

«Чёрт»

Из всех возможных моментов — именно сейчас.

В полотенце перед ним.

В его руках была аккуратно сложенная стопка одежды, которую он явно собирался оставить у двери — та самая, «от сестры», «стойкое и практичное».

Он замер на пороге, застигнутый врасплох не меньше её, и поспешно отвёл взгляд куда-то в сторону:

— Я принёс одежду. Думал, ты ещё в ванной.

В ней появилась странная смесь удивления и тёплой искренности — той самой, которую она редко кому показывала, и которую он уже научился узнавать:

— Я хотела пожелать ещё раз спокойной ночи.

Питер медленно вернул взгляд к ней — и уже не отводил.

Что-то в его глазах изменилось: исчезла привычная насмешка, исчезла маска, исчезла дистанция.

Остался только он — и она, в полумраке коридора, в тишине спящего дома.

— Спокойной ночи, Карина. Спи хорошо. Если что — я внизу.

Уголки её губ чуть приподнялись:

— Утро вечера мудренее? — голос её был тихий и бархатистый, и в этом голосе прозвучало нечто большее, чем простая вежливость, приглашение, вопрос или — надежда.

Питер замер.