Смертоносная

— Ты специально это делаешь, да? Провоцируешь меня, чтобы посмотреть на реакцию? Как с тем домовым? Как с моим мечом? Как с чаем?

Питер не стал отрицать, только улыбнулся — той самой, редкой, почти тёплой улыбкой:

— Разумеется. Ты — самая интересная загадка, которая появлялась в этом доме со времён пожара. Было бы преступлением не попытаться тебя разгадать, — он подвинул к ней «Кодекс Теней». — Но сейчас я серьёзен. Вот — читай. А я пока приготовлю ещё чаю. Ты, кажется, надолго здесь.

Её взгляд сделался острым и деловым — таким, каким она смотрела на фотографии укусов в кафе «Обелиск», на нити жизни в доме Хейлов, на тела в заброшенном храме. Сейчас перед ней были не жертвы и не улики — сейчас перед ней была информация, чистая, концентрированная, разложенная по полкам и страницам:

— Итак. Мифы. Демонология. Ритуалы.

Питер не комментировал — лишь слегка наклонил голову, принимая к сведению её деловой тон, сделал шаг ближе, заглядывая через её плечо в книгу, стоял достаточно близко, чтобы она чувствовала тепло его тела и едва уловимый запах — не парфюм, не зверь, а что-то среднее: сандал, старая кожа, дым камина:

— Специально? — переспросил он с ноткой притворной невинности. — Я просто предоставляю информацию во всём её разнообразии. На чём мы остановились?

Её палец указал на абзац, написанный плотным, угловатым почерком, с диаграммой, изображающей переплетение двух символов — серпа и клыка. Серп Мораны. Клык Волколака. Они перетекали друг в друга, как две змеи на кадуцее, образуя замкнутый круг.

— «Связывание через убывающую луну требует якоря из мира живых и проводника из мира теней», — прочитала Карина вслух, и голос её стал тише, аналитичнее, словно она пробовала слова на вкус.

Питер поднял взгляд на неё:

— Если демон — это искажённый отголосок такого союза, то он может быть привязан к месту, где ритуал был прерван или осквернён, — голос его прозвучал почти невинно, но в глазах читалась хитрая искра: он что-то понял, но не спешил делиться.

Её брови почти незаметно взлетели вверх — единственная реакция на его тон. Затем она перевела взгляд на стеклянную витрину у дальней стены.

Там, на выцветшем бархате, лежали несколько предметов: старинный кинжал с потускневшей рукоятью, странный амулет из кости и небольшой, изъеденный временем свиток. Воздух вокруг витрины едва заметно мерцал — защитное заклинание, старое, но всё ещё действующее.

Питер открыл стеклянную дверцу, взял кинжал — осторожно, с уважением, — и протянул ей рукоятью вперёд:

— Артефакты, которые пережили свои эпохи. Этот, например, может ранить существ, которых не берёт обычное серебро. Демон, возможно, ищет подобные вещи.

Карина приняла кинжал — её пальцы сомкнулись на рукояти уверенно, привычно, — и внимательно осмотрела лезвие.

Затем она подняла глаза на Питера:

— Я могу свободно прикасаться к таким вещам. Это у вампиров начинается истерика при виде крестов, Евангелия и серебра, — Карина помолчала. — Оборотни боятся серебра? Или очередной миф?

Питер осторожно взял кинжал из её рук — их пальцы на мгновение соприкоснулись, — и положил обратно в витрину:

— Нет, не миф. Серебро для нас — яд. Оно замедляет заживление, ослабляет, — он закрыл стеклянную дверцу. — А у вас есть подобная уязвимость?

Её голос стал тише, почти уважительным — она отвечала на вопрос, который ей задавали редко, и отвечала честно:

— Кинжалом ты меня не убьёшь. Я не могу умереть от убийства. Я могу умереть, если сама захочу этого, — Карина обвела взглядом подземелье, словно искала подходящую метафору. — Святая вода на меня не действует. Если только отрубить мне голову и сжечь — или вырвать сердце и сжечь. Тогда — да. Полное убийство.

Питер замер. Рука его, уже тянувшаяся к следующему тому, застыла в воздухе.

— Значит, твоя смерть должна быть выбрана, — он произнёс это медленно, словно осознавая вес услышанного. — Это огромная сила. И огромное бремя.

Карина посмотрела на него — и в её взгляде больше не было ни насмешки, ни делового холода, только тихая, глубокая правда:

— Да. Я не могу умереть случайно. Не могу погибнуть в бою, как мой отец. Не могу угаснуть от болезни, как боялся мой дед. Я могу только выбрать — когда и как. И пока я не выбрала — я здесь, сражаюсь, пью чай, читаю старые книги, — она усмехнулась. — Это звучит как проклятие, но на самом деле — это единственная свобода, которая у меня есть.

Питер медленно закрыл стеклянную дверцу витрины, повернулся к ней.

В его золотых глазах читалось нечто новое: не просто уважение, а понимание, рождённое из собственного опыта:

— Свобода — это всегда бремя. Но ты несёшь его достойно, — он помолчал. — А теперь давай вернёмся к «Кодексу Теней». Если демон привязан к месту прерванного ритуала, мы можем найти это место, и, возможно, понять, кто его прервал. И зачем.

Карина кивнула и снова склонилась над книгой, но прежде чем погрузиться в чтение, добавила — тихо, почти неразборчиво:

— Спасибо, Питер.

— За что?

— За то, что не жалеешь меня. Жалость — это последнее, что мне нужно.

Он не ответил, только подвинул к ней лампу и открыл следующую страницу. Карина пристально изучала его лицо — так, будто видела впервые по-настоящему: не альфу, не хищника, не насмешника, а мужчину, который только что говорил о смерти как о чём-то неизбежном и не страшном.

— А у вас как? Вы медленно стареете и умираете?

Питер отошёл к окну.

За стеклом темнел заснеженный сад — голые ветви, призрачные тени на белом, тишина, какая бывает только зимой.

Он повернулся к ней.

Его профиль был резок в свете лампы:

— Мы стареем очень медленно, но можем быть убиты. Серебром, огнём, другими оборотнями. Бессмертие — это миф. Долгая жизнь — да. Но всё имеет конец. Даже для альфы.

Она загорелась холодным пониманием — тем самым, что появлялось у неё, когда разрозненные факты вдруг складывались в схему:

— А демоны вообще не стареют, но их можно убить. Ритуал, который демона заберёт обратно к его «боссу». Ритуальное убийство — ритуальным ножом, а не ножом для масла каким-нибудь.

— Значит, нам нужен не просто артефакт, а конкретный инструмент, — Питер вернулся к витрине и указал на потускневший кинжал. — Этот клинок старше, чем я. На нём есть надписи, которые я не мог расшифровать. Возможно, он подойдёт.

— Я могу сфотографировать и отправить своему приятелю. Корнелий их как орешки щёлкает. Если переводит язык фейри — что здесь помешает?