Смертоносная

Её сердце трепетало от грёз, где губы молодого парня касались её собственных, где руки обнимали его шею, плечи, где ноги сплетались вокруг его стана. В этих грезах она изливала на него всю страсть своей любви. Но это были лишь мечты, зыбкие тени наяву. Мара, вся сотканная из божественной сути, жаждала плотского счастья, готова была променять вечность на краткий миг человеческой страсти.

И этот миг нашёл её в один из походов в мир живых. Заблудившись в берёзовой роще, она окунулась в её живую, пульсирующую энергию, которая, казалось, пробуждала в ней саму жизнь. Время остановилось, растворившись в шелесте листвы, в таинственном дыхании леса. Но этот застывший миг был разорван стремительным движением.

Из чащи вырвалось существо, быстрое и могучее, несущееся сквозь деревья, словно не замечая их. Это был Волколак — дитя двух начал, человек и волк, его облик зависел от ритма его существа. В этот миг он был человеком, но в его глазах горела первобытная сила зверя.

Он резко остановился перед богиней, чьё тело, казалось, светилось той же жизнью, что и лес. Их взгляды встретились, и между ними вспыхнула искра, мгновенно разгоревшаяся пламенем. Они ринулись друг к другу, губы сплелись в жарком поцелуе, юные тела, горячие от желания, слились в объятии.

Мара, ведомая невиданной страстью, повалила Волколака на землю. Она села на него, ощущая твёрдость его члены, и начала двигаться, вверх и вниз, в ритме, заданном её телом. Волколак, крепко обхватив её бёдра, вторил её движениям, его член, скользя по влажной щели, углублял проникновение, разжигая в ней всё больший огонь.

Когда волна наслаждения накрыла её, и её мечта обрела плоть, Мара склонилась ему на грудь. Её стон, полный вселенской радости, разнёсся над рекой Смородинкой, а Волколак, не прекращая, продолжал свою работу, и вскоре весь лес наполнился его собственным воплем удовольствия

'.

«Боже, какая гадость»

Пронеслось в голове Карины, если бы её лицо могло покраснеть, оно бы покрылось пятнами.

«И так много раз! Им было так хорошо, так чудесно! После этих буйных, пьянящих мгновений они лежали, сплетенные в страстном объятии, и взирали на бездонное, лазурное небо, испытывая блаженство, которое, казалось, навсегда поселилось в их душах. Ни единая тень сомнения, ни единая дурная мысль не смели омрачить эту идиллию. Мир вокруг замер, убаюканный их счастьем, время застыло, растворяясь в их нежности. Они были одни во всей Вселенной, два сердца, бьющиеся в унисон. Ах, если бы можно было продлить эти минуты на вечность, остановить неумолимый бег времени, подарить Маре целую бездонную жизнь, наполненную этим счастьем! Но, увы, всему есть начало, и всему суждено закончиться»

.

Карина захлопнула страницы с такой силой, что звук эхом разнёсся под каменными сводами подземелья, и отшатнулась от стола, и на её лице отразилась такая гамма чувств — от брезгливого изумления до почти детского возмущения, — что Питер, наблюдавший за ней всё это время с совершенно непроницаемым лицом, наконец, не выдержал.

Уголки его губ начали дёргаться. Он попытался сдержаться — и не смог. Короткий, хриплый смешок вырвался наружу, перерастая в откровенный, глухой смех, который откинул его голову назад:

— «Боже, гадость какая»? — он вытер воображаемую слезу, всё ещё посмеиваясь. — Талия, боги, всегда умела находить самые пикантные источники, — Питер взял книгу из её рук — осторожно, но с той небрежностью, что бывает у человека, который давно перестал удивляться содержимому старых фолиантов, и пролистал несколько страниц с видом учёного, случайно попавшего в собрание эротических фантазий древности. — Видишь ли, проблема с легендами в том, что их записывали люди. А люди склонны добавлять детали. Особенно когда речь идёт о богинях Смерти и оборотнях.

В Карине плескалась смесь невероятного развлечения и чего-то острого, почти ностальгического. Она всё ещё хмурилась, но в глазах уже плясали искры:

— Именно — «гадость какая». Отврат. Вот это «скромная» девушка Древней Руси, — она фыркнула, и в этом фырканье слышалось не столько осуждение, сколько изумление перед фантазией предков. — У меня в роду таких точно не водилось. Или мне просто не рассказывали.

Питер закрыл книгу с глухим стуком, с интересом глядя на неё:

— Ты девственница, что ли?

Его пальцы задержались на переплёте, а в золотых глазах мелькнул тот самый опасный блеск, что предвещал либо колкость, либо откровение, либо и то, и другое сразу:

— Хватит! — Карина выхватила книгу у него из рук и снова швырнула на стол. Щёки её — впервые за всё время их знакомства — слегка порозовели, но голос остался твёрдым.

Питер отложил книгу в сторону и сделал паузу — на этот раз без насмешки:

— Прошу прощения, — он выпрямился. — Но под этой поэтической шелухой, возможно, скрывается зёрнышко истины, не буквальное, конечно, а метафорическое. Союз двух противоположностей — Смерти и жизненной силы. Порядка и хаоса. Возможно, «ритуал» был не про физическое единение, а про слияние энергий. Создание нового вида баланса, — Питер подошёл ближе, понижая голос. — И если это так, то твоё присутствие здесь — твои способности — могут быть не случайными. Ты можешь быть той самой «Марой» в этой метафоре. А демон — искажённым, теневым отражением «Волколака». Разорванным союзом, который ищет завершения.

Карина стала серьёзнее.

Шутки кончились.

— Есть что-нибудь ещё в архивах?

Питер мгновенно перестал улыбаться, сделал вежливый поклон, полный иронии, но уже без издёвки, выпрямился и провёл рукой по стеллажу — пальцы скользили по корешкам, пока не остановились на паре более солидных томов в кожаном переплёте.

Он достал обе книги и положил их перед ней:

— Моя сестра имела разносторонние интересы. Но да — вот более серьёзные труды. «Хроники Пограничья» — отчёт первого охотника, столкнувшегося с Мороком в Карпатах. И «Кодекс Теней», где описаны ритуалы связывания с духами местности, включая те, что использовались для умиротворения или изгнания «спутников Мары», — Питер положил ладонь на верхний том. — Если легенда о союзе имеет под собой реальную основу, то здесь могут быть ключи. Например, способы обнаружить разорванную связь или восстановить баланс — если демон действительно является её искажённым отголоском, — он поднял на неё глаза. — Ты готова копать глубже? Или тебе всё ещё не по себе от поэтических отступлений?

Её лицо снова стало маской непроницаемой учтивости, но в уголках глаз всё ещё танцевали искорки — те самые, что выдавали её с головой: