Смертоносная

— Алабаев? Нет. Мы превращаемся в бет — огромных, двуногих волков. Или, с опытом, можем принимать более изящную форму, но точно не в собак, — Питер выдержал паузу. — Разочарована?

Её глаза сверкнули азартом:

— Значит, это миф — что вы превращаетесь в четверолапых? Как и то, что мы приносим зиму и губим посевы.

Питер откинулся назад, и в его позе читалось нечто новое — не снисхождение, а удовольствие от разговора с равным:

— Абсолютный миф. Мы двуногие, прямоходящие и сохраняем большую часть своего разума, — он склонил голову набок. — А что насчёт вас? Миф о том, что Мары — это призрачные женщины в белом, которые завлекают путников?

Карина растянула губы в медленной, одобрительной улыбке:

— Это неправда. Выдумали селяне, чтобы пугать деревенских, кто ходит на запруду к мавкам.

— Хорошо, — Питер встал, взял пустые чашки. — Значит, мы оба — не то, чем нас пугают в сказках. Ещё чая? Или, может быть, ты хочешь увидеть те безделушки, о которых я упоминал?

— Безделушки — это артефакты?

Кивнув, он повёл её по коридору — прочь от камина и уютного холла, в ту часть дома, где стены становились старше, а воздух холоднее.

Это был небольшой кабинет, заставленный книгами.

Но Питер не остановился там, провёл рукой по влажному камню в углу.

С лёгким скрежетом железа часть стены отошла в сторону, открывая узкую винтовую лестницу, уходящую вниз.

— Убежище, архив, ловушка. Талия построила его не только для книг. Здесь были круги сдерживания, клетки из горного хрусталя и комната для тех, кто терял связь с человеческой стороной, — голос его эхом отражался от каменных стен, на мгновение, становясь отстранённым, как у человека, который говорит о мёртвых родственниках и всё ещё не научился делать это без боли.

Внизу открылось просторное помещение, освещённое тусклыми светильниками на стенах. Полки до потолка, заставленные фолиантами, свёртками и странными артефактами в стеклянных ящиках.

Воздух был густым от запаха времени и чего-то ещё — медленного, пульсирующего энергетического фона, который Карина почувствовала сразу.

Питер указал на массивный дубовый стол под низкой аркой, затем подошёл к стене, где среди картин и схем висел старый, пожелтевший пергамент с выцветшими символами:

— Раздел о пограничных существах — слева, за витриной с фамильными печатями. Но сначала взгляни на это. Талия считала, что это не метафора. Что союз Мары и Волколака был не просто сказкой, а ритуалом — созданием новой природы. Тебе это что-нибудь говорит?

На пергаменте были изображены две переплетённые фигуры — женщина с сияющим серпом и волк на двух ногах. Их силуэты сливались в единый узор, перетекая друг в друга так, что нельзя было сказать, где заканчивается один и начинается другой.

Её взгляд стал далёким — будто она видела не пыльный свиток, а что-то за его пределами, в слоях реальности, недоступных никому, кроме неё:

— Книга есть с этой легендой?

Питер медленно провёл пальцем по краю пергамента, затем отошёл к дальнему шкафу, запертому на железный засов, тот поддался с тихим скрежетом. Он достал тяжёлый, тёмный фолиант в переплёте из потускневшего металла и странно гладкой, почти живой на ощупь кожи, положил его на стол с глухим, весомым стуком:

— Есть. Но это не книга в обычном смысле. Талия называла это «костяной летописью». Страницы — из обработанной кожи, чернила — с примесью серебра и волчьего корня. Она писала, что нашла его в руинах славянского святилища на территории Германии, — Питер открыл книгу на странице, испещрённой не буквами, а сложными узорами, которые при определённом угле зрения складывались в образы: волк, женщина с серпом, мост, луна в обеих фазах одновременно.

Он поднял на неё взгляд.

В этом взгляде читалась та самая, аналитическая острота, которая делала его опаснее любого когтя:

— Легенда здесь изложена иначе. Говорится не просто о союзе, а описана цепочка. Ритуал, который повторялся каждые несколько поколений — когда тень смерти и ярость плоти находили равновесие в одном существе, — Питер перелистнул страницу, где узоры становились ещё сложнее. — В последней записи указана дата: за пять лет до пожара. И место — Калинов мост, который, согласно легенде, был порталом, — он закрыл книгу и посмотрел на неё в упор. — Не думаешь ли ты, что твой визит — не случайность? Что это — следующее звено в той самой цепи?

В Карине загорелось холодное, почти научное любопытство. Она склонилась над книгой, и серебряные пряди упали на тёмные страницы:

— «Волколак и Мара», — прочитала она вслух, и слова прозвучали как заклинание. — Не просто легенда, не просто сказка, а хроника, — Карина подняла глаза на Питера. — Твоя мать знала, ждала, что это повторится, — и не дожила. А теперь здесь я. И ты. В том самом городе, где демон плетёт свои ритуалы, — она выпрямилась. — Это не случайность, Питер. Кто-то — или что-то — ведёт нас по этой цепочке. Вопрос в том, кто держит другой конец. Морана? Или тот, кто разбудил Верховного демона?

Питер закрыл фолиант, положил ладонь на металлический переплёт:

— Мы это выясним. Но сначала — Калинов мост. Если он существует, я знаю, где его искать. Это не на картах, а в памяти стаи. В моей памяти, — он помедлил. — Ты готова узнать, что скрывается за легендой твоего собственного рода?

«Мара, богиня кровавой, но неизменно справедливой Смерти, обитала в своём мрачном замке из чёрного камня, чьё отражение скользило по тёмным водам реки Смородины. Возле стен замка раскинулся Калинов мост, по которому она часто ступала, переходя из царства мёртвых в мир живых. Эта прогулка даровала ей силы, столь необходимые для нескончаемой, но однообразной вечности. Ведь она навечно заключена в этом дивном, юном и вечно прекрасном теле. Её иссиня-чёрные, непокорные локоны ниспадали до пышных, нежных грудей, едва скрывая трепетные соски. Стройные, длинные ноги утончённо переходили в…»

— Господи, кошмар, — пробормотала Карина, продолжая читать.

«Мара источала эротизм и стать, но сам её статус богини смерти не позволял ей насладиться всей полнотой этой красоты. А так хотелось»

.

Карина остро чувствовала её тоску.

'