Смертоносная

Осторожно поднимаясь, Карина обхватила себя руками:

— Я сделала больно?

Он посмотрел на свой палец, где серебристый след уже почти исчез, сжал руку в кулак, отводя взгляд, повернувшись к окну, где занималось рассветное небо, он произнес, словно давая себе установку:

— Нет. Не больно. Это просто контакт. Как статическое электричество, только глубже. Пора привыкать. И к этому тоже. Спать уже не получится. Чай? Или сразу к тяжёлым вопросам?

Карина, ставшая чуточку отстранённой, ответила:

— К тяжёлым. Что я сделала? Что это было?

Дмитрий опустился на пол напротив неё, скрестив ноги, беря свою остывшую кружку с кофе, покрутил её в руках, вглядываясь в темную жидкость, поднял взгляд, произнёс прямо, без прикрас:

— Ты протянула связь. Наша энергия стремится к подобной себе. Особенно когда мы уязвимы — во сне, в страхе, в боли. Ты, пытаясь утешить, коснулась того, что прячется под моей кожей. И твоё подсознание ответило. Эти «нити» — попытка установить контакт, синхронизироваться, понять, примитивная, инстинктивная. Это не хорошо и не плохо. Это факт. Как дыхание. Только дышишь ты теперь не только воздухом.

На секунду по её коже пробежал слабый, мерцающий узор, похожий на молнию под кожей, и тут же исчез.

— Такие нити у всех?

Он пожал плечами, открывая ладонь, затем сжал её в кулак:

— У всех пробудившихся — да, в той или иной форме. Серебристые нити — это живые. Серые — мёртвые. У кого-то это вспышки. У кого-то — свечение. У кого-то, как у тебя — тягучие нити. Проявление зависит от личности, от памяти, от того, как умер и как жил. Это наш новый язык, бессловесный и очень старый, — в этом жесте читалась вековая усталость.

Карина пристально изучала его лицо:

— Можно я попробую еще раз?

Дмитрий замер на секунду, затем очень медленно протянул ей руку, ладонью вверх:

— Можно. Но медленно и без спешки. Концентрация на кончиках пальцев, не на страхе, не на жалости, а на любопытстве, желании понять, а не навредить или исцелить. Если почувствуешь головокружение или тошноту, сразу остановись. Это не игра, — его голос звучал как инструкция, но в нём была легкая, почти незаметная тревога.

Её пальцы, словно робкие разведчики, коснулись его руки, будто предлагая дикому зверю понюхать протянутую ладонь. Медленно, с едва уловимым усилием, она выпрямила его руку, очерчивая в воздухе серебристые нити, сотканные из чего-то. Едва натянув их, она произнесла, голос её звучал напряжённо, но уверенно:

— Я вижу…как будто воспоминание. И чувствую ощущение. Это хорошо?

Он не отдёрнул руку, не дрогнул. Его взгляд был пристальным, изучающим:

— Что ты видишь и чувствуешь? Контролируй нити, они откликаются на твои эмоции. Если ощущение будет слишком сильным, ослабь контакт, постепенно.

Её дыхание стало глубже, словно она набирала воздуха перед погружением.

По предплечью, в ответ на его тонкие нити, пробежала волна холодного, стального сияния — не нити, а скорее мерцающая рябь, как на поверхности глубокой воды.

— Я вижу, что ты родился там, где много снега, чувствую снежинки. Сибирь, наверное. И я чувствую, что они живые. Значит, я могу видеть — человек жив или мёртв? — она осторожно, словно боясь спугнуть видение, отвела нити.

Дмитрий не улыбнулся. Его лицо оставалось непроницаемым.

Медленно опуская руку, он посмотрел прямо на неё:

— Не только. Ты можешь чувствовать воспоминания, запечатлённые в энергии, места, сильные эмоции, привязанности. И да, жизненную силу. Это делает тебя ценным активом и опасной. Потому что другие тоже могут чувствовать тебя, и не все будут настроены дружелюбно. Умение скрывать это — следующий урок, и он важнее первого.

Карина слушала серьёзно, рябь на её коже замерла, а потом медленно словно погасла:

— А почему ты не можешь так? Потому что ты живой?

Он поднял бровь, разжимая кулак:

— Я тоже «живой» в том же смысле, что и ты. У меня другой стиль. Моя энергия больше про защиту, границы, структуру, она не тянется нитями к другим, она строит стены или лезвия. Каждый проявляет силу в соответствии со своей сутью, Карина, и со своими ранами.

Снова появилась рябь, но на этот раз она сформировала чёткий, геометрический узор, на мгновение похожий на очертания крепостной стены. Затем узор погас.

В её голосе зазвучала сухая, едва уловимая ирония:

— Так ты тоже между «тик» и «так» — между «там» и «здесь»? — в её глазах на миг промелькнула глубокая, тихая боль, быстро скрытая за привычной сдержанностью.

Дмитрий на мгновение замер, поднимаясь на ноги:

— Я в «здесь и сейчас» уже очень, очень давно. «Там» осталось только в воспоминаниях и в тех самых узорах. Ты же учись фокусироваться на «здесь», иначе рискуешь потеряться между мирами навсегда. А это хуже любой могилы.

Питер вернул свой взгляд к ней, долго смотрел, изучая, словно видел впервые — не Мару, не легенду, а женщину, которая прошла через такое, что большинство оборотней не пережили бы:

— Первый раз — это всегда шок. Для всех вокруг, — его голос стал тише, интимнее. — Но ты научилась контролировать это. Так же, как мы научились контролировать зверя внутри, — он помедлил. — Знаешь, в чём разница между нами и теми, кто не справился?

— В чём?

— Они позволили своей силе управлять собой. А мы — нет. Мы взяли то, что нам дали — или то, чем нас прокляли, — и перековали в оружие. Ты — свои нити. Я — своего зверя. Дерек — свою стаю. Мы не жертвы, Карина. Мы — кузнецы.

Карина посмотрела на него.

Впервые за долгое время в её глазах не было ни иронии, ни усталости, только тихое, глубокое согласие:

— Кузнецы. Хорошее слово. Только вот металл, из которого мы куём, иногда оказывается слишком хрупким. Или слишком твёрдым. И то, и другое — плохо.

— Поэтому нам нужны союзники, — ответил Питер. — Чтобы, когда металл даёт трещину, было кому поддержать, — он встал и протянул ей руку. — Пойдём. И, кажется, у меня есть ещё одна плитка шоколада — специально для тех, кто дважды проклят и всё ещё не сдался.

— А вы превращаетесь в алабаев или в волков?

Питер, который как раз подносил чашку ко рту, замер, опустил руку, уставился на неё — и вдруг издал короткий, искренний смех, прозвучавший неожиданно молодо в этой мрачной, пропитанной тенями комнате.

Он покачал головой, всё ещё улыбаясь, и бросил на неё взгляд — полный вызова, но без прежней колкости: