Смертоносная

Небольшая улыбка, лишённая веселья, тронула её губы. Голос стал низким и полным того особого, древнего отвращения, которое не притупляется со временем:

— Да, можно сказать, что Морана сама показала средний палец и не стала ничего делать. А потом это уже шло от родословной.

Питер долго смотрел в темноту, когда заговорил, голос его звучал глухо, но без привычной иронии:

— Забирать детей, растить их в храмах, готовить к служению, которое они не выбирали, — он обернулся. — Знаешь, у Хейлов тоже есть традиции, не такие древние, как твои, но тоже кровавые. Детей учили обращать ярость в силу. Тех, кто не справлялся, отлучали, изгоняли. Некоторые не доживали до совершеннолетия, — Питер помолчал. — Мы оба — продукты систем, которые считали нас оружием, а не людьми или не людьми — в твоём случае. Но мы всё ещё здесь, сражаемся, пьём чай у камина, — он вернулся к креслу, но не сел — остановился напротив неё, глядя сверху вниз. — Это невроз — забирать детей, ты права. Но то, что ты делаешь сейчас — то, что ты сражаешься за стаю, за город, за людей, которые тебя боятся, — это не невроз. Это выбор. Твой выбор. А он стоит больше, чем любое наследие.

Карина подняла на него глаза.

В них больше не было мрака, только тихая, усталая благодарность:

— Ты умеешь говорить правильные слова, когда перестаёшь притворяться насмешливым гадом.

— Это дар, — ответил он с лёгкой усмешкой. — И проклятие.

Она фыркнула — коротко, почти весело:

— Тогда у нас обоих есть и то, и другое. А теперь — в библиотеку. Трактат «О Маре и Мороке» сам себя не прочтёт. И демон сам себя не найдёт.

Питер протянул ей руку — на этот раз не для пожатия, а чтобы помочь подняться с пола:

— Вторая дверь справа. И учти: если ты найдёшь там что-то о Верховных демонах, я хочу узнать об этом первым. После домового, разумеется. Он, кажется, теперь тоже в доле.

Она помолчала, затем спросила, и в голосе её прорезался исследовательский интерес:

— А как у вас проявлялись способности? В раннем возрасте? Или когда подрастали?

Питер отвёл взгляд к огню. Пламя отразилось в его зрачках, и на мгновение они стали почти алыми — не от ярости, а от воспоминаний:

— В подростковом возрасте. Первое превращение — всегда болезненно. Хаотично. Контроль приходит с годами. Или не приходит совсем, — он помолчал. — Мой племянник Дерек боролся с этим дольше, чем большинство, потерял много, но справился. Мы все справляемся по-разному.

В ней читалось понимание — то самое, лишённое осуждения, которое возникает только между теми, кто сам прошёл через ад и не озлобился:

— А у меня — после того, как меня вытащили из гроба. Моему товарищу приснился кошмар. Я хотела его разбудить, случайно вытянула у него нити, — Карина скривилась, вспоминая. — Визги, паника. Я не понимала, что это такое. Хорошо, что он мне объяснил, — она сделала паузу, затем добавила — почти буднично. — Чаще это в раннем возрасте случается. У тех, кто рождается Марой, а не становится ею после смерти. Но я — особый случай. Я и родилась Марой, и воскресла ею, дважды проклятая или дважды благословенная — смотря с какой стороны посмотреть.

Ночь окутала комнату тишиной.

Но её нарушил тихий, почти неслышный голос.

Карина проснулась, глаза, привыкшие к темноте, уловили движение Дмитрия на полу, он метался во сне, словно в плену невидимых кошмаров.

Сердце сжалось от тревоги.

Тихо, стараясь не спугнуть его ещё больше, она присела рядом, осторожно коснувшись его плеча.

— Всё хорошо. Тише, — прошептала она, её голос был мягким, как прикосновение.

Дмитрий вздрогнул от её прикосновения, словно от удара током. Его рука молниеносно сжала её запястье.

Хватка была инстинктивной, неожиданно сильной для спящего человека.

Карина замерла, чувствуя, как кровь стучит в висках.

Через мгновение Дмитрий ослабил хватку, но не отпустил сразу, словно не желая терять опору.

Дыхание Карины участилось, но в её глазах, отражающих тусклый свет ночника, мелькнула дикая, неосознанная тревога. Она быстро сменилась болезненным пониманием.

Это был кошмар.

— Кошмар. Прости, — выдавил Дмитрий хриплым, не своим голосом, отпустил её руку, словно обжигаясь. — Не подкрадывайся так. Старая привычка.

Её плечи всё ещё были напряжены, но в глазах уже вернулась привычная, твёрдая ясность:

— Прошу прощения, — ответила Карина, в её голосе прозвучала лёгкая, усталая насмешка над самой собой. — Просто ты метался во сне. Я решила, что нужно успокоить. Я так успокаивала свою младшую сестру.

Дмитрий медленно сел, проводя рукой по лицу, словно стирая остатки сна, посмотрел на её руку, всё ещё лежащую на его плече, и не отстранился:

— Не извиняйся. И спасибо, — сказал он тихо, но чётко. — Обычно не просыпаюсь от них. Твои рефлексы хорошие для «несмышлёныша». Ложись обратно. Рассвет ещё не скоро.

Карина начала осторожно убирать руку, но её глаза расширились от ужаса. От её кожи потянулись тонкие серебряные нити. Она слегка дёрнула руку, пытаясь их убрать, но они словно прилипали.

— Дми… у тебя…что это такое⁈ — её голос дрогнул.

Глаза мгновенно сузились, фокусируясь на серебристых нитях, которые теперь мерцали и на его коже. Он поймал её руку, не грубо, но решительно, резким движением провёл большим пальцем по её коже, словно стирая невидимую паутину, затем посмотрел на свой палец, на котором тоже мерцал блёклый серебристый след, сжал его в кулак, отпуская её руку:

— Это и есть «возвращение», — объяснил Дмитрий, его голос стал спокойнее, но в нём звучала какая-то новая, неведомая сила. — Твоя сила просыпается, энергия, что вытащила тебя из могилы, обычно она проявляется в стрессе, в сильных эмоциях или в моменты близости к другим, таким же, как мы. Ничего страшного. Просто признак. Что ты не обычная, и никогда уже ей не будешь.

Серебряные нити медленно втягивались в его руку, словно растворяясь в коже.

Карина отползала в конец дивана, впиваясь пальцами в обивку, в её движениях не было угрозы, лишь измученная решимость:

— Что это?

Дмитрий встал, его голос, хоть и тихий, звучал веско.

Он сделал шаг назад, давая ей пространство:

— Ты знаешь, просто не называла это так. То, что не дало тебе умереть окончательно тогда, на поле боя. То, что тянуло тебя сквозь сны и землю, теперь оно на поверхности. И да, это страшно. Но это теперь часть тебя. Как и твой меч. Или серые волосы. С этим нужно научиться жить и управлять. Иначе оно начнет управлять тобой.

Его тень накрыла её.