Смертоносная

Карина отвела взгляд от огня, посмотрела на него — долгим, тяжёлым взглядом, в котором смешались сто пятьдесят лет одиночества и та самая, древняя сила:

— Она не проснулась, умерла — и осталась мёртвой. Иногда это случается. Не все Мары возвращаются, — она помолчала. — А отец погиб в той же войне, что и я, только на год раньше. Я даже не успела с ним проститься.

Питер медленно поставил чашку на стол, поднялся с кресла, подошёл к камину, опёрся о мантильполку — совсем как вчера вечером, когда она впервые переступила порог его дома.

Только теперь в его позе не было ни насмешки, ни игры, только тихое, сдержанное уважение:

— Значит, ты — последняя из своего рода.

— Последняя, — подтвердила Карина. — Если не считать дальних родственников через пятое колено, которых я никогда не видела, — она тоже встала, подошла к камину и остановилась рядом с ним, глядя в огонь. — Знаешь, каково это — быть последней?

— Знаю, — голос его прозвучал глухо. — После пожара я думал, что остался один. Дерек был где-то далеко, Лора погибла позже, а все остальные… — он не закончил. — Да. Я знаю, каково это — быть последним.

Они стояли рядом — двое последних из своих родов, двое хищников, двое существ, застрявших между «тик» и «так».

И в этом молчании было больше понимания, чем в любых словах.

Карина первой нарушила тишину:

— Значит, у нас обоих есть причина сражаться. Не только за стаю и город. А за то, чтобы не быть последними. Чтобы те, кто придёт после нас, знали: мы не сдались.

Питер повернулся к ней, протянул руку — ладонью вверх, как она когда-то протягивала ему:

— Тогда заключим союз, Мара Карина, не временный, не на одну охоту, а настоящий. Хейлы и Мары. Как в той легенде — только без молнии. И без ласк.

Карина посмотрела на его протянутую ладонь, затем — на него. И в её глазах вспыхнул тот самый тёмный огонь, который он уже научился узнавать:

— Без молнии — согласна. А насчёт ласк… — она вложила свою руку в его, и пожатие получилось крепким, воинским, без тени кокетства, — посмотрим, как пройдёт охота.

Питер усмехнулся — той самой, опасной полуулыбкой, — но руку не отпустил:

— Договорились. У нас есть демон, которого нужно выследить, и трактат «О Маре и Мороке», который никто не открывал сто лет. Твои предки, возможно, оставили нам подсказки. Не будем заставлять их ждать.

Питер слушал внимательно — так, как редко кого слушал: не перебивая, не вставляя колкостей, не прячась за маской насмешника, когда Карина закончила, он медленно кивнул.

В этом кивке читалось не просто понимание — родственное узнавание:

— Так наследие — это и дар, и проклятие. Я понимаю это. Мы, Хейлы, тоже рождаемся с этим. В нашей крови уже заложено быть оборотнями. Выбора нет.

Выбора нет.

Он сказал это так просто, так обыденно.

Как будто быть обречённым на звериную ярость каждое полнолуние — это то же самое, что родиться с карими глазами или светлыми волосами.

Интересно, чувствовал ли Питер когда-нибудь, что это не дар, а кандалы?

Её взгляд стал задумчивым, а голос — тише, словно она рассказывала историю, которую сама слышала только в детстве, у камина, от бабушки:

— А у нас раньше было не совсем так. Молва гласит, что сама Морана выбирала, кто станет Марой. Когда она появлялась на земле с серпом, дома запирали, окна заколачивали и иконы отводили. На какую девочку у Мораны ляжет взгляд — той ей и стать. Она забирала у родителей девочек в десять лет. Всех Мар растили в храмах — насквозь церковных, — обучали и воспитывали, — выражение её лица постепенно становилось мрачным — тени сгущались под глазами, голос терял интонации, становясь монотонным, как поминальная молитва. — Иногда родители отдавали сами. Считалось благословением, честью, — она горько усмехнулась. — Пока Мар не убили. А Мороки не пришли на помощь. А Морана показала средний палец на всё это. И нас осталось очень мало.

Мары — служительницы Мораны, воплощение её воли, наделённые силой, что превосходит обыденный мир. В их руках — судьбы, в их сердце — вечная преданность скорбной богине. Они, избранные касанием самой Смерти, с юных лет отдают себя служению, обретая дар, что позволяет им видеть и направлять незримые нити, связывающие миры живых и мёртвых.

Этими тонкими, но крепкими нитями жизни они управляют с чутким мастерством. Одно движение руки — и жизни обрываются, словно пыль, развеянная ветром. Другое — и земной век продлевается, даруется тем, кого Мары сочтут достойными. Их собственная жизнь течёт медленнее, время лишь едва касается их, замедляя бег лет.

Семь — священное число этих сестёр. Семеро служительниц — таков закон, нарушить который нельзя. Когда одна из них уходит в вечность, будь то в битве с тьмой или от неспешного течения лет, её место занимает десятилетняя девочка. Изъятая из мира людей, она становится новой ученицей, новой хранительницей тайн Мораны.

Изначально их путь лежал через битвы с порождениями тьмы — упырями, бесами, утопленниками и прочей нечистью, чьё существование омрачало мир. Они же были проводниками для заблудших душ, мягко направляя их в царство вечности. Простые люди знали и чтили их, как своих заступниц, видя в их силе и служении надежду и защиту.

Питер не шевелился. Только пальцы его, сжимавшие чашку, слегка побелели.

— В Мороки выбирали так же: отлучали от родителей, забирали, — Карина помолчала, затем добавила — почти шёпотом, словно признаваясь в чём-то постыдном. — А потом посчитали это неврозом — забирать детей.

Тишина в комнате стала осязаемой. Даже пламя в камине, казалось, притихло, прислушиваясь.

Питер медленно поставил чашку на стол, поднявшись, подошёл к окну и отдёрнул штору.

За стеклом падал снег, густой и безмолвный.

Питер слушал — и в этом слушании было что-то почти медитативное: не перебивал, не вставлял комментариев, просто впитывал каждое слово, как старый пергамент впитывает чернила. Когда Карина закончила, он допил последний глоток чая и поставил чашку на столик с тихим, глухим стуком.

Звук, похожий на точку в конце долгого абзаца.

— Культ. Они создали его вокруг богини, которая предала их первой, — Питер покачал головой, и в его глазах промелькнула та самая холодная искра, что появлялась у него при упоминании предательства. — И вы вырвались. Ты вырвалась и теперь используешь их дар, чтобы рвать нити — не для их ритуалов, а чтобы остановить таких, как этот демон. Это иронично.