Смертоносная

— Когда я умерла, мне было двадцать три. Да. Мой отец не позволил мне погибнуть от болезни в постели, а вместо этого взял на войну. У героя войны дети погибли бы в постели? Он не хотел, чтобы нас вспоминали как умерших от какой-то лихорадки. Я погибла в бою, когда едва добралась до врага с мечом. Убили за два шага до него, проткнули копьём. Погибла, как герой, — Карина допила чай и поставила чашку с тихим стуком. — Мне сто пятьдесят семь лет. Я жила при царской России. Участвовала в Русско-турецкой войне.

Питер замер, поставил чашку на столик — медленно, осторожно, словно боялся разбить её:

— Сто пятьдесят семь лет. И ты всё ещё помнишь детали своей смерти. Это груз, — он покачал головой. — И всё же ты здесь: пьёшь чай и сражаешься с демонами в чужом веке. Почему?

Чашка застыла на полпути к её рту. Она опустила её — и взгляд стал пристальным, анализирующим, но без жалости, только с уважением к выживанию:

— Меня подняли из могилы, нашли на месте ритуала. Я проснулась в гробу, — Карина посмотрела ему прямо в глаза. — Ты представь. Ты умираешь. Проходит сто тридцать четыре года. И ты — не в своём веке. Страх, шок, опустошение. Твой мир и язык изменились до неузнаваемости. Ты одновременно «здесь» и одновременно мёртв. Между «тик» и «так». Тик — ты живой. Так — что ж, прошлая жизнь была не такой уж и плохой. А ты мёртв или жив?

Питер медленно поставил чашку на стол, откинулся в кресле, глядя на неё.

В его золотых глазах больше не было ни насмешки, ни расчёта, только тихое, глубокое понимание:

— Я жив до мозга костей. Но тоже своего рода нежить. Мы цепляемся за силу, территорию, стаю — долго после того, как обычные люди ушли бы в землю. Мы живём между «тик» и «так» собственного существования, — он помолчал, затем добавил — тише, почти задумчиво. — Возможно, в этом мы не так уж и отличаемся.

В камине треснуло полено, и сноп искр взметнулся вверх, осветив их лица — два лица, два хищника, две эпохи, встретившиеся в тёмном холле старого поместья.

Карина взяла ещё один кусочек шоколада, откусив, прожевала и вдруг — совершенно неожиданно — улыбнулась той самой, тёплой улыбкой, которую он видел всего пару раз:

— Знаешь, за сто пятьдесят семь лет я так и не научилась отказываться от шоколада. Мятный чай, тёмный шоколад и камин. Может быть, этот век не так уж и плох.

Питер взял свою чашку и поднял её — не в тосте, а в молчаливом приветствии:

— Может быть, ты просто попала в правильный дом. К правильному оборотню.

Карина подняла свою чашку в ответ:

— Может быть. Но давай сначала разберёмся с демоном, а потом будем делать комплименты.

— Договорились, — он отпил чай. — А теперь расскажи мне о своём отце. О войне. О том, как ты держала меч в первый раз. Если мы будем сражаться вместе, я хочу знать, кто стоит рядом со мной. Не Мара. Не легенда. А ты.

Её глаза сузились — в них вспыхнуло нечто глубокое и древнее, как и она сама, как легенды, которые рассказывали о Марах у костров ещё до того, как первые Хейлы стали оборотнями.

— А у тебя вся семья — оборотни? Или ты один такой родился? Или тебя прокляли в люльке?

Питер откинулся в кресле, и пламя камина отразилось в его золотых глазах, придавая им почти демонический блеск. Слово «семья» он произнёс с оттенком горечи — той самой, застарелой, которую не лечат ни время, ни виски:

— Семья. Хейлы — древняя линия оборотней. Проклятие крови, если хочешь. Моя сестра Талия — она была альфой до меня, — голос его на мгновение стал глуше. — Но это история для другого раза. Для того раза, когда у нас будет больше виски и меньше демонов за дверью.

Тихий, лишённый веселья смешок вырвался у неё:

— А у меня из рода немного членов семьи осталось. Все — через пятое колено, — Карина помолчала, затем спросила, и в голосе её прозвучала та особая, бережная интонация, с какой говорят о мёртвых. — А твоя матушка или отец тоже были оборотни?

Питер отпил глоток чая — медленно, словно смывая воспоминания:

— Оба. Мать была бетой, отец — альфой. Они ушли рано, — он поставил чашку и посмотрел на неё. — Твоя семья…вы всё ещё связаны? Или судьба Мары обрекает на одиночество?

Её взгляд был устремлён в пламя камина. Черты лица смягчились — но в них читалась та сдержанная боль, которую она редко кому показывала:

— Хочешь знать, все ли женщины у меня в семье были Марами? — Карина усмехнулась краешком губ. — Мой дедушка был Мороком, жил во времена Руси, всю свою молодость боялся собственную тень, не знамо, каким чудом заделал своей жене детей. Мой дедушка мог видеть нити не только людей, но и в пространстве. А моя бабушка была Марой, как и моя матушка.

Мороки — призрачные слуги Тени, воплощение самой тьмы и непостижимой тайны. Их предназначение — полная противоположность Марам, девам, отмеченным печатью смерти самой богини Мораны.

Облаченные в чёрно-золотые маски, они скрывают свои лики от взоров смертных. Говорят, что не следует смотреть им пристально в глаза, ибо в них нет ни единого просвета жизни, лишь бездонная пустота. Мороки обладают силой воскрешать мёртвых, но их дар имеет свою цену: воскрешённые навсегда привязываются к своим спасителям незримыми чарами.

Там, где Мары, узревшие и оборвавшие «нити жизни» неупокоенных, даруют им покой, Мороки отправляют души в вечную Тень, откуда нет пути к перерождению, лишь забвение.

Их служба не знает начала и конца. В давние времена Тень, отделившись от богини, стала служить ей, помогая в борьбе с жестокими и порочными тенями.

Мары пользовались всеобщим почтением, их боялись. Смерть от руки, благословлённой Мораной, считалась актом милосердия, ибо душа отправлялась к богине для нового рождения. Убитый же Мороком исчезал из бытия навеки, стираясь из самой реальности.

Карина замолчала.

Вишине слышно было только, как потрескивают дрова в камине.

Затем она продолжила — тише, глубже, словно рассказывала не ему, а самому огню:

— Понимаешь…у нас в семье женщины всегда были Марами. Не все доживали до пробуждения — некоторые просто умирали и не вставали. А те, кто вставали…они либо сходили с ума, либо учились жить заново. Моя мать — она была очень сильной, когда отец ушёл на войну, держала поместье одна. Мёртвые её слушались. Живые — боялись. А я просто хотела быть похожей на неё.

Питер слушал молча, не перебивая. Только пальцы его, сжимавшие чашку, слегка побелели.

Единственный признак того, что он понимал, о чём она говорила.

— И что стало с твоей матерью?