Смертоносная

Через мгновение донёсся звук включения чайника — такой будничный, такой домашний, что Карина на секунду замерла, прислушиваясь.

Чайник. Камин. Шоколадка.

Как будто она не на охоте за Верховным демоном, а в гостях у старого друга.

Только вот друг — альфа-оборотень с тёмным прошлым и коллекцией холодного оружия.

Что ж, у каждого свои странности.

Карина прошлась по холлу, разминая затёкшие плечи. Взгляд её скользил по стенам, по теням, по невидимым обычному глазу нитям энергии, которыми был пронизан этот дом.

Она остановилась у лестницы и повысила голос, чтобы Питер услышал:

— Дом уютный. Со своей энергетикой. Я чувствую то, чего не было в квартире твоего племянника. Здесь энергетика твоя, старая, родовая. И ещё что-то женское. Наверное, твоей матери.

С кухни донёсся его голос — немного приглушённый, но ясный:

— Вторая дверь справа от лестницы. Но не увлекайся: ужин будет готов раньше, чем ты прочтёшь хотя бы одну главу.

Карина уже поднималась по лестнице — ступени скрипели под босыми ногами, — но на середине пути остановилась и, перегнувшись через перила, крикнула в сторону кухни:

— Питер?

— М? — его голос прозвучал ближе — кажется, он выглянул из кухни.

— У тебя в библиотеке есть раздел по славянской демонологии? Или только европейская?

Короткая пауза.

Затем раздался его голос с лёгкой ноткой самодовольства:

— Есть и славянская. Мать собирала, считала, что нельзя ограничиваться одной традицией, когда речь идёт о потустороннем. Третья полка слева от окна. Там есть трактат «О Маре и Мороке» — кажется, 1892 года издания. Может быть, найдёшь там что-то о своих предках и о нашем демоне.

Карина замерла на ступеньке.

«О Маре и Мороке». 1892 год.

Она ещё была жива в 1892-м, точнее — ещё не умирала в первый раз.

Это было за…сколько? За десять лет до Балканской войны? До османской пики?

До всего.

— Ты читал его? — спросила она, и голос прозвучал тише, чем хотела.

Снизу донёсся его ответ — мягкий, но без жалости:

— Читал давно, когда пытался понять, с кем имею дело, тогда ещё не знал, что встречу тебя лично.

Карина не ответила, просто поднялась на второй этаж — вторая дверь справа, — и скрылась в библиотеке, оставив после себя только скрип половиц и лёгкий запах мяты, который теперь навсегда будет ассоциироваться у Питера Хейла с Марой по имени Карина.

Карина села около камина — не в кресло, а прямо на пол, скрестив ноги и прислонившись спиной к старому, потёртому дивану. Взгляд её был прикован к синякам на собственных рёбрах — тем, что ещё час назад были багровыми, а теперь бледнели, превращаясь в желтоватые тени. Выражение лица оставалось непроницаемым, но в том, как она изучала свои раны, читалась не тревога, а холодная, почти математическая оценка:

— Пройдёт через день. Нас могли порвать на британский флаг.

Питер вошёл с подносом — без стука, без предупреждения, как входят только хозяева в собственный дом. На подносе исходили паром два чайника, две фарфоровые чашки с синей росписью и плитка тёмного шоколада, которую он, судя по нетронутой упаковке, хранил для особого случая.

Питер поставил поднос на низкий столик перед камином, но не сел — опустился на одно колено перед ней, отламывая квадратик шоколада и протягивая ей:

— Они уже бледнеют. Твои способности к восстановлению впечатляют. Но это не значит, что надо рисковать вот так. Ты была почти раздавлена.

Её движения были медленные и обдуманные — Карина взяла шоколад, но не съела, а просто держала в пальцах, глядя на него:

— У тебя есть синяки от сегодняшнего?

Питер принял чашку, которую она ему протянула, и, слегка приподнимая край чёрной водолазки, обнажил часть бока, где под рёбрами расползался огромный, темнеющий синяк с уже проступающими жёлтыми оттенками заживления, и отпил глоток чая, не отрывая от неё взгляда:

— Я выздоравливаю быстро. Но удар был ощутимым. Демоны не шутят.

Её глаза на мгновение широко раскрылись.

Она явно не ожидала, что он покажет свою рану так просто, так буднично. Затем, не спрашивая разрешения, Карина протянула руку и коснулась его бока — легко, едва ощутимо, пальцами, которые только что залечивали её собственные переломы. Питер замер при её прикосновении, но не отстранился.

Только дыхание стало чуть глубже.

Карина показала на царапины, которые начали затягиваться прямо под её пальцами, и в её взгляде появилось что-то новое — не просто признание, а глубокое, безмолвное понимание:

— Видишь? Уже не так страшно.

Синяк под его кожей начал исчезать с неестественной скоростью: багровый сменялся лиловым, лиловый — желтоватым, и вскоре на боку остался лишь лёгкий, едва заметный след, как воспоминание об ударе.

Питер посмотрел на неё — долго, изучающе, словно увидел впервые:

— Спасибо. Ты не должна была тратить силы.

Её голос стал тише, почти хриплым:

— Во мне сил ещё прилично, — она помолчала, затем усмехнулась. — Ты на меня смотришь, как на музейный экспонат. Что-то хочешь спросить?

Питер откинулся в своём кресле, держа чашку обеими руками — жест, который у него означал глубокую задумчивость:

— Да. Почему ты помогаешь? Ты могла бы отказаться от этого задания. Демоны — это не твоя война.

Её взгляд стал оценивающим, но уже без прежней отстранённости — скорее, с теплотой, которую она редко кому позволяла увидеть:

— У меня своя причина. Да как я в глаза потом посмотрю? Что Мара сбежала, поджав хвост, когда просили помощи? Позор — и только. Чем я буду лучше Мороков, которые не пришли на помощь, когда Марам угрожала опасность? — Карина сделала глоток чая. — И из-за этого у нас вражда. А потом Морана захотела владеть Смертью и Жизнью. Долгая история. Ты, наверное, за всю свою жизнь ни разу не видел Мар, да ещё и живых.

Питер поставил чашку на столик и кивнул — медленно, задумчиво:

— Верность даже перед лицом того, что не является твоей войной. Это редкость, — он помолчал. — И да, ты первая Мара, которую я встречаю. Ты переворачиваешь все мои ожидания.

Она стала серьёзной — той серьёзностью, что появлялась у неё только перед важными признаниями:

— А сколько тебе лет? А я скажу, сколько мне.

Питер приподнял бровь, отпил глоток чая:

— Прямой вопрос. Мне больше сорока пяти. А ты? Неужели твои двадцать три — это правда?

В её взгляде появилась заинтересованная усмешка — горькая, но искренняя: