Смертоносная

— Чистота — это тоже своего рода технология. И ещё одна вещь, которую мы потеряли или, скорее, делегировали. Уборщики, машины для мытья улиц. Люди больше не смотрят под ноги, чтобы понять, кто прошёл. Они смотрят на экраны, — он остановился у небольшого сквера, где на скамейках сидели люди, уткнувшись в свои телефоны. — Вот, например, — Дмитрий кивнул на одного из них. — Он сейчас, возможно, общается с кем-то на другом конце света, или читает новости, или играет в игру, но не видит птицу, которая села на ветку над его головой, не слышит шелест листьев. Мы стали очень хороши в том, чтобы быть где угодно, кроме того места, где мы находимся.

Карина присела на скамейку, ощущая прохладу дерева под рукой.

— А ты тоже так живёшь?

Дмитрий сел рядом, но держал небольшую дистанцию, словно давая ей пространство.

— Я стараюсь не терять связь. Иногда получается, иногда нет. Это как с лошадьми. Ты можешь научиться ездить, но если не чувствуешь животное, если не понимаешь его язык, то ты просто сидишь на нём, а не едешь вместе. Этот мир требует другого языка. Языка цифр, кодов, сигналов. Но я помню и старый, — он посмотрел на неё, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на надежду. — Может быть, мы сможем научить друг друга. Ты — меня, как чувствовать мир, а я — тебя, как в нём ориентироваться.

Она отвела взгляд, глядя на прохожих, на их спешащие, но такие спокойные лица:

— Я не знаю, смогу ли я. Всё такое чужое. Но я попробую. Ради Фантома. Ради Грома. Ради тех, кто не увидел этого века.

Дмитрий молча кивнул. Он понимал и чувствовал.

И в этом молчании, в этой общей тишине, они оба находили своё место в этом новом, странном мире, где прошлое ещё не было забыто, а будущее только начинало обретать очертания.

Карина подняла горсть снега, но не стала лепить снежок, вместо этого, подбрасывая его вверх, ловила падающие снежинки языком, и легкий смешок сорвался с её губ.

В этом простом, почти детском действии было что-то завораживающее.

Дмитрий остановился, наблюдая за ней.

Его лицо оставалось непроницаемым, без тени улыбки, но взгляд внимательно следил за танцем снежинок в воздухе. Он сделал шаг вперед, и его голос, ровный и спокойный, нарушил тишину:

— Видишь? Некоторые вещи не меняются. Снег всё так же холоден. И радость от простых вещей, она тоже никуда не делась. Просто люди разучились её замечать. Продолжай. У тебя есть на это право.

На суровом лице Карины промелькнуло что-то неуловимо мягкое, почти незаметное. Её голос стал тише, словно она говорила больше с собой, чем с ним:

— Он не холодный. Я не чувствую его холода, а чувствую, что он твёрдый. И всё. А ты ощущаешь холод и тепло?

Дмитрий медленно протянул руку, ловя падающую снежинку, смотрел, как она тает на его ладони, превращаясь в крошечную каплю воды, и сжав ладонь в кулак, задумчиво произнёс, стряхивая влагу:

— Да. Ощущаю. Холод, тепло, боль. Возможно, твоё восприятие притупилось после долгого сна. Или твой дар влияет на сенсорику. Это нужно отслеживать. Отсутствие реакции на холод может быть опасно. Не заметишь обморожения. Но с другой стороны, это может быть и преимуществом. Продолжай исследовать свои ощущения, но будь осторожна.

Напряжение в уголках её глаз немного ослабло, словно она впервые за долгое время позволила себе расслабиться:

— Я чувствую, что твоя рука еле тёплая. Может, у меня притупилось за столько лет.

Дмитрий не отдёргивал руку.

Его взгляд скользил от точки их соприкосновения к её лицу.

Затем, медленно, он отвёл свою руку, рассматривая свои пальцы:

— Нет. Это не притупление, — сказал он спокойно. — Это ты чувствуешь мою температуру. А она у меня ниже нормы всегда. Еще одно последствие долгого существования. Метаболизм замедлен. Сердце бьется реже. Я почти не мёрзну, но и почти не согреваюсь изнутри. Так что это не ты. Это я.

Её пальцы слегка вздрогнули от его прикосновения, словно от неожиданного, но не неприятного ощущения.

— У меня оно еле-еле стучит, — прошептала она, и в её голосе прозвучала нотка удивления.

Его прикосновение было лёгким и быстрым, но удивительно точным.

Дмитрий, почти незаметно, коснулся пальцами её шеи у сонной артерии, проверяя пульс, отведя руку, посмотрел на неё оценивающе:

— Еле-еле, но стучит. Достаточно. Значит, твой процесс похож на мой. Организм работает на минимальном, но стабильном уровне. Это хорошо. Значит, ты не зависишь от постоянного притока энергии извне, можешь выживать в условиях, которые убили бы обычного человека. Но сердце — не главный показатель. Главное то, что здесь, — он слегка коснулся своего виска, — и здесь, — после чего положил руку на солнечное сплетение. — Эти центры должны оставаться ясными и целыми. Всё остальное — детали.

Её взгляд, обычно такой живой и эмоциональный, вдруг стал аналитическим, почти клиническим. В нём промелькнула какая-то новая, непривычная для неё холодность:

— А что насчёт основного и биологического? — Карина запнулась, её щёки залил румянец. — Нет, я прошу прощения, — она отвела взгляд, чувствуя себя неловко. — Я не хотела оскорбить своим вопросом. Я женщина. Наверное, не положено говорить о таком.

Как же глупо это прозвучало.

Подумала она.

Словно персонаж из старой, пыльной книги. Но ведь это действительно так.

Она не знала, как это работает, и ей было стыдно признаться в этом.

Дмитрий покачал головой, делая паузу, словно взвешивая каждое слово, выбрал прямой, честный ответ, пожав плечами:

— Биология работает. Циклы, потребности, функции — всё на месте, просто в замедленном, приглушённом режиме. Как и всё остальное. Но деторождение — это отдельный, сложный вопрос. Неизвестно, возможно ли оно для тебя вообще. И даже если возможно — этично ли это. Ты возвращаешь в мир жизнь, которая уже однажды его покинула? Это из тех вопросов, на которые у меня нет ответа. И, честно говоря, я не спешу его искать. У нас и без того достаточно проблем.

Её вопрос застал его врасплох, но в то же время он был так естественен для её положения.

Он не мог просто отмахнуться от него.

Это касалось самой сути её существования.

В её глазах не было ни смущения, ни осуждения, только привычная, усталая ясность, которая, казалось, пронизывала насквозь: