Смертоносная

— Раньше люди передвигались на лошадях, в каретах, — задумчиво произнесла Карина, словно вспоминая что-то из старых книг. — Не было такой разницы, где ты едешь. Попал под копыта коня? Что ж. Естественный отбор.

Дмитрий фыркнул коротким, сухим звуком, почти смехом, указывая на мчащиеся мимо машины, остановился на углу, давая ей время осмотреться и переварить информацию:

— Да. Естественный отбор. Только теперь отбор стал куда сложнее. Теперь нужно знать правила, смотреть по сторонам, читать знаки. И всё равно остаётся элемент удачи, — он вздохнул. — Цивилизация не отменила хаос, она просто надела на него форму. Но да, — Дмитрий снова посмотрел на неё, и в его глазах мелькнула ностальгия, — иногда я скучаю по простоте лошадиного топота. По крайней мере, его можно было услышать заранее.

Карина кивнула, пытаясь представить себе мир без этого постоянного гула и мельтешения.

Мир, где опасность была более осязаемой, но, возможно, и более понятной.

Она почувствовала лёгкое головокружение от обилия новой информации и непривычных ощущений.

Этот город, этот мир — он был полон правил, которые нужно было выучить, чтобы выжить, но в то же время предлагал невиданную ранее свободу самовыражения.

Парадокс, который она только начинала постигать.

— Значит, ты научился жить в этом, — Карина обвела рукой улицу, — потому что иначе никак? — в её голосе прозвучала не столько жалость, сколько попытка понять его внутреннюю борьбу.

Дмитрий усмехнулся, но в его глазах не было веселья:

— Не столько научился, сколько адаптировался. Как любой живой организм. Ты либо приспосабливаешься, либо исчезаешь. Я выбрал первое. И знаешь, Карина, — он снова посмотрел на неё, и в его взгляде появилась какая-то особая мягкость, — иногда, когда я вижу, как кто-то действительно свободен, как та девушка, что смотрела в витрину, я понимаю, что это того стоило. Стоило выучить все эти правила, чтобы дать другим возможность быть собой, — Дмитрий снова двинулся вперёд.

Карина, почувствовав его уверенность, последовала за ним, всё ещё не понимала до конца, почему собаки так реагируют на неё, но теперь, рядом с Дмитрием, этот странный феномен казался менее пугающим.

Возможно, это тоже было частью новых правил, которые ей предстояло освоить, которые касались не только машин и светофоров, но и чего-то более глубокого, связанного с её собственной, ещё не до конца осознанной, сущностью.

— А лошади…их больше никто не держит? Кавалерию тоже упразднили? — её голос прозвучал с едва уловимой ноткой тоски, словно эхо давно минувших дней.

Дмитрий покачал головой, взгляд его устремился куда-то вдаль, будто он видел там призрачные силуэты уланских полков. В его словах звучала профессиональная констатация, лишенная сантиментов:

— Кавалерия как род войск, увы, устарела. Против танков и вертолётов конь бессилен. Лошадей оставили для спорта, церемоний, туризма и терапии. Для души, а не для войны. Но навыки верховой езды…они всё ещё могут пригодиться в некоторых обстоятельствах. Просто эти обстоятельства стали очень, очень нишевыми.

В её обычно непроницаемом взгляде мелькнуло что-то похожее на понимание, словно пазл сложился в сознании:

— Понятно. А у меня была лошадь. Я назвала её Фантом.

Дмитрий на мгновение остановился, бросив на неё быстрый взгляд, прежде чем продолжить путь:

— Хорошая кличка. Для коня-призрака. У меня был конь по кличке Гром. Погиб подо мной под Карсом. Знаешь, иногда, кажется, что мы потеряли не просто транспорт, а настоящих партнёров. Машина не заржает от страха вместе с тобой, не утешит, когда тяжело. Она просто ломается. Не говори об этом современным людям. Они не поймут.

Наступила короткая пауза, наполненная невысказанными мыслями.

Карина произнесла тише, словно делясь чем-то сокровенным:

— Хорошо. Это будет наш секрет. Моя лошадь, она была особенной. Солдат погиб, а я взяла её себе. Она выглядела, как призрак. Чёрная, как ночь. Как Буцефал у Александра Македонского.

Дмитрий кивнул, переводя взгляд на дорогу, сделал паузу, словно обдумывая её слова:

— Значит, у тебя был вкус и смелость взять боевого коня. Такие кони, они помнят битвы, чуют опасность раньше всадника. Жаль, что твой Фантом не увидел этого века. Он бы, наверное, фыркал на все эти автомобили. Наш секрет, да. Таких у нас уже несколько. Будем собирать коллекцию, — в его голосе слышалось одобрение, смешанное с лёгкой иронией.

Уголок её рта дёрнулся в слабой, почти неуловимой улыбке, словно она впервые за долгое время позволила себе проявить эмоцию:

— А что насчёт товаров? Где вы всё приобретаете? Не на базарах, у купцов или кузнецов?

Он указал на большое стеклянное здание с яркими вывесками через дорогу, ожидая зелёного света светофора и посмотрев на неё, начал объяснять:

— Это называется «супермаркет». Гигантский крытый базар, где есть всё: от еды до одежды и инструментов. Там нет отдельных купцов. Есть полки, корзины, кассы. Ты берёшь товар сам, платишь деньги на выходе. Без торга. Без личных отношений. Быстро, эффективно, безлично. Хочешь заглянуть? Только держись близко и не трогай ничего без надобности. Особенно упаковки, они хрупкие.

В её глазах появилась тень уважения, словно она увидела в этом новом мире нечто большее, чем просто хаос:

— Я хочу сегодня просто пройтись, если можно. После стольких лет «там», я хочу привыкнуть.

Дмитрий кивнул, меняя маршрут, повёл её по более тихой боковой улице, утопающей в зелёных огоньках:

— Правильное решение. Не перегружать себя. Просто иди, дыши, смотри. Мы можем идти молча. Если у тебя будет вопрос, спрашивай. Если станет страшно, дай знак. Главное сейчас — почувствовать ритм этого мира на своей собственной шкуре. Без спешки.

Карина кивнула, её взгляд скользнул по деревьям, по теням, которые они отбрасывали на асфальт. В этом простом движении было что-то от её прежней жизни, от привычки оценивать местность, искать укрытия.

Но здесь, в этом спокойном, залитом солнцем дне, укрытия не требовалось.

— Я помню, как мой отец учил меня различать следы. По ним можно было понять, кто идёт, куда и зачем. Здесь всё так чисто.

Дмитрий усмехнулся, но в его глазах не было насмешки, скорее понимание: