Смертоносная

7 глава

Карина показала на деревянные двери с узорами — старые, рассохшиеся, но всё ещё хранящие следы былого величия: резные кресты, потускневшая позолота, стёртые временем лики святых. Её взгляд стал холодным и целенаправленным.

Питер проследил за направлением её жеста, сделал шаг в сторону двери — бесшумный, текучий, как у хищника, подкрадывающегося к добыче:

— Тогда, если он там, — голос его упал до шёпота, но в нём звенела сталь, — готовь свой меч, Мара. Сейчас мы устроим ему тёплую встречу.

Идя к двери, она вытащила «Закат» из ножен.

Клинок покинул кожаное ложе с тихим, певучим звоном, который эхом разнёсся под гулким сводом.

Тело её было напряжено, как пружина перед броском: плечи развёрнуты, центр тяжести смещён вперёд, пальцы сжали рукоять с той особой, профессиональной хваткой, что не позволяет выбить оружие из рук. И вдруг — совершенно неожиданно — уголок её рта дрогнул:

— А может, там останки сексуальной строптивой монашки?

Питер замер на полушаге, медленно повернул голову и уставился на неё.

В его золотых глазах промелькнуло редчайшее выражение: не насмешка, не холодный расчёт, а искреннее, почти человеческое изумление:

— Прости, что? — он моргнул. — Ты только что предположила, что за дверью может оказаться сексуальная монашка? Здесь? В заброшенном храме, где демон устроил ловушку?

Карина пожала плечами.

Жест получился до абсурда будничным.

— Ну, знаешь, бывает. В моё время один епископ прятал любовницу в подвале собора, говорил, что это «мощи святой Урсулы». Пока она не чихнула во время мессы.

Питер закрыл глаза и медленно выдохнул — длинный, свистящий выдох, в котором смешались раздражение, веселье и что-то ещё, чему не мог подобрать названия:

— Ты абсолютно невозможна, — произнёс он, наконец. — Мы в двух шагах от существа, которое убило троих бет, которое, возможно, связано с Девкалионом, которое старше этого храма, — а ты шутишь про сексуальных монашек.

— А ты предпочёл бы, чтобы я дрожала от страха? — она изогнула бровь. — Не дождёшься, волчок. Я дрожу только от холода, и то — не всегда.

Питер покачал головой, но в уголках его губ пряталась улыбка — та самая, настоящая, не наигранная, которую он редко кому показывал:

— Ладно, Мара. Давай откроем твою дверь. И если там действительно окажется сексуальная монашка, я лично куплю тебе тот «Мустанг», о котором говорил Дерек.

Карина бросила на него быстрый взгляд.

В нём мелькнуло что-то похожее на одобрение:

— Ловлю на слове, Хейл. А теперь — тихо. Я чувствую что-то за этой дверью. И это не монашка, — её лицо снова стало серьёзным.

Меч поднялся, занимая боевую позицию.

Питер встал рядом, когти на его пальцах удлинились, золотые глаза загорелись ярче. Он взялся за ручку двери — старой, кованой, холодной даже сквозь волчью кожу, и, издав беззвучный, короткий всхлип смеха, прижал ладонь к двери, но не отворил её:

— С монашками у меня, увы, не сложилось. Готовься. На счёт три. Раз, два…

Они шагнули в темноту.

Толкнув дверь, Карина шагнула в тусклую полутьму прихожей, по-православному осенив себя крестом, зажала рот рукой, подавляя подступавшую тошноту, и бросила взгляд на помещение:

— Боже, святой Геул… — её голос стал тише, обретая зловещие нотки.

Воздух был густо пропитан запахом гниющего мяса и ещё какой-то отвратительной мерзости. Воняло хуже, чем серой или грязными городскими подворотнями.

Если обоняние её не подводило, здесь творилось что-то поганое.

На стене, за пустым столом администратора, висел огромный баннер. Уродливо нарисованные фигуры, больше напоминавшие летучих мышей-мутантов, чем горгулий, служили фоном для зловещего лозунга:

«КОНЕЦ БЛИЗОК»

. Кругом мерцали свечи, бросая дрожащие тени на просторное помещение, напоминавшее атриум. Оно было преобразовано в зал для проповедей: здесь стояли скамьи для прихожан, а на возвышении угадывался алтарь.

Карина вошла в исповедальню — старую, деревянную, с выцветшим бархатом шторок и запахом ладана, въевшимся в стены за десятилетия забвения, и села на жёсткое сиденье. Древние доски под ней жалобно скрипнули, словно приветствуя первую за много лет прихожанку.

— Грех терзает душу мою, — произнесла она, и голос её прозвучал почти насмешливо — но только почти. Под насмешкой пряталось что-то иное: проверка, вызов, пробный камень, брошенный в тёмную воду.

Тени в исповедальне сгустились.

Голос Питера изменился. Только что он был рядом — тёплый, живой, с хищной бархатистостью, — но теперь из озорного, игривого тембра он превратился в нечто иное: глубокое, влажное, исходящее не только от него, но и от самих стен кабинки, от пола, от низкого потолка. Голос, которому не требовались лёгкие:

— Грех. Какой грех, дитя моё? Грех любопытства? Грех желания? Или грех забывчивости?

Слово «забывчивости» завибрировало в воздухе, будто его произнесли сразу несколько глоток — мужских, женских, старых, молодых, — и все они звучали одновременно, накладываясь друг на друга, как слои гнилой древесины.

Его пальцы на её руке стали холодными, как мрамор.

Питер — или тот, кто говорил его голосом, — наклонился ближе. Глаза его в полумраке вспыхнули не золотым, не красным — тёмным светом, цвета запёкшейся крови, цвета гнилого вина.

Запах ладана сменился запахом сырой земли, прелых листьев и чего-то ещё — сладковатого, тошнотворного, как дыхание склепа.

— Ты пришла в мой дом, Мара, и не принесла даров, не почтила старые обычаи, — слова текли, как патока, обволакивали, проникали под кожу. — Но я милостив. Я приму твою исповедь в обмен на ниточку, всего одну, — его другая рука поднялась — медленно, как во сне, — и потянулась к её лицу.

Карина выскочила из кабинки, как выскакивают из горящего здания — не раздумывая, не оглядываясь, повинуясь древнему, как сам мир, инстинкту смерти, которая не хочет умирать во второй раз, и наткнулась на скамью — бедро пронзило болью, — отшатнулась, налетела на другую. Деревянные сиденья опрокидывались за ней с грохотом, эхом, разносящимся под сводами.

Она развернулась, выставляя «Закат» перед собой. Клинок мерцал в полумраке — призрачное лезвие, которое должно было защитить её от любого зла.

Но из исповедальни не доносилось ни звука. Только глубокая, полная тишина.

Та самая, которую Питер назвал «слишком тихой даже для руин».

— Питер? — её голос прозвучал резче, чем она хотела. — Ты ещё там? Или это уже не ты?