Смертоносная

Питер поднялся — медленно, с достоинством, — и отряхнул несуществующую пыль с колен, всё ещё улыбаясь той же задумчивой, острой улыбкой, повернулся к племяннику:

— Фольклор, дорогой племянник, часто оказывается инструкцией. Если Карина видит то, что невидимо для нас, значит, её восприятие проникает в слои реальности, которые мы игнорируем, — он повернулся к тому месту, куда она указывала. — Мёд и хлеб. И, возможно, молоко в глиняной миске. У входа. Если он примет дар — возможно, расскажет нам то, что скрыто даже от теней.

Карина встала с пола, смахивая пыль с джинсов одним точным, привычным движением.

Питер на мгновение задержал взгляд на этом жесте — на джинсах, на современной одежде, так не вязавшейся с её речью и манерами, — но ничего не сказал.

А она уже продолжала, и в голосе её звучало что-то среднее между гордостью и усталым смирением:

— Я видела лешего. Как-то подралась с русалкой. Видела бесов — это такие чёртики с рогами и копытами, — Карина показала рога пальцами — жест получился почти комичным, но глаза оставались серьёзными.

Питер повернулся к бару — кажется, чтобы скрыть улыбку, — и потянулся за графином:

— Ты настоящая энциклопедия сверхъестественного. Бесы, русалки, лешие. Как вы, Мары, вообще выжили, столкнувшись со всем этим?

В ней была смесь озадаченности и растущего уважения — странное сочетание, которое она, кажется, и сама не до конца понимала:

— От меня сразу шарахаются. Нас, Мар, не очень любят в обществе. Запирают двери, отводят иконы, — она помолчала, провела рукой по своим волосам. — Учитывая, что при цвете моих волос на меня косятся прохожие… — и вдруг — вопрос, повисший в воздухе, как эхо. — Знаешь, почему нечисть обращает на вас внимание? Или другие существа?

Питер замер с графином в руке, медленно повернулся, посмотрел на неё — долго, изучающе, словно она только что задала вопрос, который он сам себе задавал годами:

— Расскажи, — произнёс он тихо, и в голосе не было ни насмешки, ни игры, только интерес. Наливая себе ещё виски — медленно, тягуче, словно сам процесс был частью обдумывания, — Питер изучал её поверх бокала. Свет камина играл в янтарной жидкости, отбрасывая золотые блики на его лицо. Он поставил бокал, но не сделал глотка. — Потому что мы хищники. Альфа на вершине пищевой цепи привлекает внимание. Но вы, Мары — нечто иное, — Питер помедлил, подбирая слово. — Ты не хищник, а баланс. И это пугает их сильнее.

Он назвал её балансом, не оружием, не угрозой, не нежитью.

Как будто она — точка опоры, а не лезвие.

Это было неожиданно приятно.

Её взгляд стал пристальным и изучающим. Карина подалась вперёд — самую малость.

Но этого хватило, чтобы пространство между ними сделалось интимнее.

— Нет. Вы живые. Всякая нечисть слышит, как у вас сердце бьётся, — она говорила тихо, но каждое слово падало точно и весомо. — На меня они не реагируют, а вот волшебные существа — русалки, гномы, эльфы, фейри — да. Фейри есть, это правда. Мой бывший однокурсник Корнелий Стоун сейчас ими занят, — Карина сделала паузу, и в глазах её мелькнуло что-то похожее на профессиональный азарт. — Вы слышите, когда человек врёт. Сердце стучит, как набат. По запаху ещё ощущаете, чуете все чувства за версту: ложь, страх. Когда говорят, что страх не слышен и не пахнет — это ложь. Запах сладковатый. А слышен звук сердца, как колокольчик.

Питер поставил бокал — на этот раз с тихим, почти неслышным стуком, медленно подошёл ближе, остановился в шаге от неё.

Его присутствие ощущалось физически — как низкое гудение, как вибрация, которую слышишь не ушами, а кожей:

— Я слышу твоё сердцебиение и могу учуять ложь. Значит, мы с тобой в каком-то смысле зеркальны, — голос его стал тише, почти задумчивым. — И что же ты сейчас слышишь в моём сердце, Карина?

Её губы растянулись в медленной, осознанной улыбке — не кокетливой, а понимающей. Так улыбается картограф, обнаруживший на карте новую, никем не исследованную землю:

— Сердце сильно стучит. Но это не ложь. Возбуждение. Эйфория.

Питер сделал ещё один шаг вперёд.

Расстояние между ними сократилось до почти неприличного, до той грани, за которой начинается либо поединок, либо что-то иное.

— Эйфория. Да, — он повторил слово, и оно прозвучало почти как признание. — Возможно, ты и права. Интерес — опасная вещь. Он может привести к неожиданным союзам.

Карина приложила руку к своей груди — туда, где под слоем одежды и векового опыта едва слышно билось сердце. Лицо её на мгновение стало непроницаемым, как маска:

— У меня оно бьётся едва-едва. Медленно. У каждой ожившей Мары жизнь связана с её тенью — чаще с Мороками. Когда Морок оживляет Мару, он отдаёт часть своей силы. Я не знаю, делают ли так оборотни.

Питер отвёл взгляд — впервые за весь вечер, отошёл на шаг, и его профиль осветился пламенем камина: острые черты, сжатая челюсть, тени под глазами:

— Оборотни не делятся своей силой. Мы её берём, — он снова посмотрел на неё, и теперь в его взгляде читалось что-то новое — не просто интерес, а почти тревога. — Ваша жизнь зависит от другого существа? От этой тени?

Её взгляд снова сфокусировался на нём — острый, но без холода:

— Нет. Когда Морок делится своей силой, он оставляет своего рода «след». Если кто-то делится со мной силой, я ощущаю его жизнь или погибель — даже скорую. И я ощущаю волшебных существ и нечисть.

Питер отступил ещё на шаг.

Теперь между ними снова было расстояние — то самое, безопасное, позволявшее думать ясно.

— Связь через силу. Опасная игра. Ты чувствуешь тех, кто делился с тобой силой. Значит, ты сейчас чувствуешь этого Морока?

Карина прищурилась. В позе появилось напряжение — не страх, но та особая собранность, что бывает перед важным признанием. Голос стал тише, но более пронизывающим:

— То, что он живой. Больше ничего. В случае смерти тени я, наверное, не отправлюсь следом за ним, не знаю, привязана ли я, но почувствую его смерть, и вдруг — небольшая улыбка тронула её губы, а в глазах проскользнуло что-то похожее на восхищение. — И кстати, я ощущаю эмоции домов. Как-то была у одного колдуна, так у него дом дышал, как живой организм! Представляешь?

Питер моргнул.

Пауза затянулась — но не неловкая, а та, что бывает, когда человек пытается совместить в голове два несовместимых образа: бессмертную нежить и девушку, которая с искренним восторгом говорит о дышащем доме колдуна.

Затем он медленно покачал головой и потянулся за своим виски: