Смертоносная

— Это долгая история, — он взглянул на Питера, и в его глазах мелькали искорки — те самые, что раньше появлялись только перед битвой, а теперь сияли совсем по другому поводу. — Но, кажется, наша связь оказалась крепче, чем мы думали, — Гурий замолчал и посмотрел на неё с такой нежностью, что все вопросы отпали сами собой. — Мы ждём девочку.

Ребёнок пошевелился от прикосновения — словно здороваясь.

Карина смущённо хихикнула от его толчка в живот: лёгкого, но уже ощутимого.

Провидец поднял брови с улыбкой.

— Чёрт! Это не больно? Как в «Чужих»

[1]

? Это вас не пугает?

Он, конечно, провидец, но такого даже не предвидел.

Ребёнок от Мары и Морока.

Это… это невероятно.

Лицо Карины озарилось выражением — смесью дикого, первобытного триумфа и невероятной, почти пугающей нежности. Её голос прозвучал низко, полный сарказма и глубочайшего удовлетворения.

— Как возможно? Когда два человека любят друг друга очень сильно — и решительно игнорируют все разумные предостережения о межвидовой биологии, — многое становится возможным. А насчёт «Чужих» — это наши «чужие». И это самое невероятное, что когда-либо происходило со мной. Даже по сравнению с изгнанием демонов.

Да, это пугает. Да, это странно.

Но это — их.

И она не променяла бы это ни на что на свете.

В глазах Энтони появился вызов — тот самый, знакомый огонёк.

— Что, Корни, ты готов записывать новую главу? «Морок, Мара и маленькое, непредсказуемое дополнение». Думаю, там будет меньше крови, но больше памперсов, — он смотрел на руку Гурия, всё ещё лежащую на её животе, видя это шевеление — крошечный, но невероятно живой толчок изнутри.

Это новая жизнь, рождённая из их общей победы любви.

И это — самое прекрасное, что он когда-либо видел.

— Памперсы — это пустяк, — мягко перебил Гурий, и в его голосе звучала лишь искренняя нежность, без тени насмешки. — Они не страшнее демонов. Справимся, — он посмотрел на Карину, и его обычно холодные глаза наполнились теплом — тем самым, которое он когда-то прятал за семью замками. — Главное — мы будем вместе. Все втроём.

Страх?

Да, его было предостаточно.

Страх за всех.

Страх перед неизвестностью. Страх не справиться.

Но в этот миг, под их смех и удивлённые взгляды, все эти страхи отступили перед одним простым, непреложным чувством. Они прошли через ад и победили.

И теперь у Мары и Морока будет ребёнок. Самое обыкновенное и невероятное чудо.

Питер переспросил Тони и поднял взгляд, сделав паузу.

Его голос был тихим, почти благоговейным — таким она его никогда не слышала.

— Пугает? Парни, я пять месяцев назад водил по руке демона, пытавшегося разжечь войну с помощью богини Смерти. Я смотрел в пустоту, которая хотела всё поглотить. Это — не пугает. Это самое невероятное чудо, которое только можно представить. Это жизнь, которая говорит: «Я здесь. И буду». После всего, через что мы прошли — что может быть страшного в этом?

Там была тьма. Здесь — свет. Там была смерть. Здесь — жизнь. И это не страшно, а прекрасно.

В глазах Корнелия светилось что-то древнее и мудрое — то, что было в самой сути его связи с фейри и жизнью.

Губы Карины дрогнули в улыбке, она снова посмотрела на свой живот, и её голос стал ещё тише, но от этого ещё весомее.

— Это наше будущее и оно очень громко заявляет о себе. Он каждый день гладит мой живот. Она активно с ним перепинывается.

Настоящая футболистка.

Вся в неё.

— Она. Значит, не пацан. Девочка… Ещё одна Мара? — повторил провидец, и это прозвучало на его устах как самое интересное заклинание, полное доброты и обещания.

В нём происходило что-то — не удивление, а скорее глубокая, безмолвная радость, та, что приходит, когда видишь настоящее чудо.

Морок, услышав слова провидца, улыбнулся и покачал головой, поцеловал Карину в щёку — нежно, почти благоговейно, — не сводя взгляда с её живота, и ответил Энтони тихо, но уверенно:

— Не знаю. Мара — или, возможно, кто-то новый. Мы не знаем, кем она станет. Но знаем одно: она будет нашей. И она уже любима.

Её имя было ещё не выбрано, судьба ещё не написана.

Но она — их дочь и уже окутана любовью, как одеялом. Карина покраснела ещё сильнее, но на этот раз её смущение было согрето такой нежной, материнской гордостью, что даже Гурий, привыкший к своей сдержанности, был тронут. Морок не отнял руку — напротив, его пальцы слегка сжались, будто пытаясь ощутить каждое микродвижение, засмеялся — коротко и счастливо, и в этом смехе было больше жизни, чем во всех его прежних речах.

— Она… у неё уже характер Карины. Она спорит со мной по поводу всего. Днём спит, когда я пытаюсь с ней играть, а ночью устраивает футбольный матч. Совсем как её мать. Упрямая и полная жизни. — Его обычная насмешливая маска окончательно растаяла, сменившись выражением глубокого, почти удивлённого уважения.

Она вырастила в себе жизнь, носила её под сердцем. И дочь уже показывала характер — точно как Карина.

Он смотрел на неё — и не мог поверить, что она его, и что будет ребёнок.

Энтони наблюдал за ними, покачав головой, проворчал — но в его голосе не было ни капли яда, только притворное ворчание, за которым скрывалась искренняя радость.

— Никогда не думал, что доживу до дня, когда Морок будет с придыханием рассказывать о внутриутробном футболе. Ладно, я признаю. Это чертовски мило и страшно. Потому что если эта малышка унаследует хоть каплю вашего обоих талантов попадать в неприятности — миру несдобровать,

Он знал, о чём говорил.

Эта девочка перевернёт всё с ног на голову.

Он уже не мог дождаться, когда это случится.

Губы Карины растянулись в хитрой улыбке, но взгляд смягчился до нежности — той самой, которую она когда-то считала слабостью, а теперь носила как корону.