Смертоносная

54 глава

Спустя три недели Карина узнала, что Корнелий объявил о своей помолвке.

Об этом ей сообщил Гурий, встретив её на пороге их нового дома — того самого, с высокими потолками и отличной звукоизоляцией, который обещал Питер.

— Ты мне не поверишь, — сказал он, и в его голосе звучала та самая интонация, которая предвещала нечто совершенно неожиданное.

Карина бросилась к нему на шею, едва переступив порог, и на мгновение забыла обо всём — о новостях, о Корнелии, о целом мире.

Были только его руки, обнимающие её в ответ.

— Что случилось? — спросила она, всё ещё не разжимая объятий.

Морок протянул ей небольшую открытку с приглашением — изящную, с золотым тиснением.

— Корнелий объявил о своей помолвке.

— Чёрт. Мне кажется, они немного поторопились, ты так не думаешь? — только и смогла сказать Карина, вертела открытку в руках, не веря своим глазам.

Корни.

Помолвка. Через три недели после демона. Может, это и правда немного быстро.

Но если подумать — он заслужил.

Они все заслужили.

— Главное, что они счастливы. В любом случае, мне без разницы на их отношения.

Гурий притянул её ближе. Его губы коснулись её шеи — медленно и чувственно, — и она почувствовала, как по телу пробежала дрожь. Он намеренно прижимался к ней, чтобы она могла ощутить твёрдую, неминуемую силу его желания через тонкую ткань её юбки. Его дыхание обожгло ухо.

— Чёрт возьми. И, чёрт возьми, снова. Каждый день с тобой будет таким. И я не променял бы это ни на что. И никаких «резинок» и «может быть». Только ты. И моё семя глубоко внутри, где ему и место. Согласна? Это не просьба.

Гурий поймал взгляд Карины. Его глаза — тёмные, бездонные, полные древнего голода — смотрели прямо в её.

Это был ультиматум, поданный с хриплой нежностью.

Она всегда была его.

И он достаточно ждал.

— Да, — тихо согласилась она, и в её голосе слышалась усталость, смешанная с бездонным удовлетворением.

На всё — да.

Одна из его ладоней начала гулять по её телу, забираясь под рубашку. Карина чувствовала это на своей коже — каждое прикосновение отдавалось электрическим разрядом. Ладонь парня подбиралась к её груди, тёплая, уверенная, требовательная. Она снова закусила губу, помотав головой, когда Гурий провёл языком по её щеке, облизал, поцеловал в скулу. Его ладонь была уже на её груди, и тиски его объятий сжимались всё сильнее. Его пальцы быстро скользили по ткани, расстёгивая одну пуговицу за другой, и она услышала, как пуговицы тихо падают на пол.

Как же быстро.

Ладонь скользила по её обнажённой коже, заставляя зажмуриться, потому что двигаться уже не получалось. Воздух холодил разгорячённое тело, и этот контраст — жар его рук и прохлада комнаты — сводил с ума.

Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть в глаза Карине.

В его взгляде смешались нежность, озорство и что-то невероятно древнее — то самое, что жило в Мороках с начала времён. Бархатистый голос снова стал его обычным, лишь слегка хриплым от страсти.

— Шучу. Или нет? Кто знает. Но вот что не шутка: я хочу тебя. Каждую часть, мысль, секунду. И я не собираюсь это скрывать или просить разрешения. Ты моя, Мара–Карина. Как сон, который я создал для себя самого. И я не позволю тебе ускользнуть — ни в реальности, ни даже в твоих собственных мыслях.

Его пальцы, всё ещё горячие, мягко провели по линии её челюсти. Он поцеловал её снова.

Но теперь это был поцелуй не искушения — обладания, медленный, глубокий, не оставляющий места для сомнений.

Она — его. Он — её.

И так будет всегда.

Карина почувствовала привкус крови на губах парня — должно быть, он прикусил губу в порыве страсти, — но почему-то не отталкивала его, не сделала ничего, продолжая неподвижно стоять, игнорируя желание поднять руку и коснуться его длинных тёмных волос, в попытке притянуть ближе. Его ладонь коснулась её груди и слегка сжала, после чего скользнула вниз по животу — медленно, томительно, заставляя дыхание сбиваться.

— Ванна вместе? Чёрт. Впервые это будет.

Они столько раз сражались плечом к плечу, спасали друг друга.

Но это — совсем другое, как первый день новой жизни.

Гурий поднял её на руки — легко, словно она ничего не весила, — и понёс через порог гостиной. Его улыбка была дикой и счастливой, той самой, которую она так редко видела на его обычно суровом лице. Он выдохнул хрипло, поднимаясь по лестнице в ванную, включая воду, наливая пену — и медленно раздел её до конца, целуя каждую открывающуюся часть кожи: плечи, ключицы, живот.

Каждое прикосновение его губ было обещанием.

— Впервые для многого. Но не в последний. С сегодняшнего дня всё будет впервые. И всё будет навсегда.

Он замер на мгновение, поражённый её уязвимостью и доверием. Она стояла перед ним — обнажённая, незащищённая, — и в этом не было слабости, только сила и любовь. Затем он медленно вошёл в воду позади Карины, садясь и притягивая её к своей груди, чтобы её спина прижалась к нему.

Вода — горячая, с пеной, пахнущая лавандой, — поднялась до краёв.

Обнимая её, Морок опустил голову, чтобы поцеловать её плечо, и выдохнул, крепче прижимая к себе.

— Никогда не боялся раздавить тебя. Боялся, что не смогу удержать. Что ты ускользнёшь. Но больше нет. Теперь я держусь и не отпущу. — Его голос стал тихим и хриплым.

Она — самое ценное, что у него есть. И он не потеряет её. Он взял мочалку, но вместо того, чтобы мыть себя, медленно провёл ей по её спине, плечам и рукам, целуя её макушку, тихо сказал, вздыхая:

— Я должен был мыть тебя с мылом ещё три недели назад, когда ты пришла в себя с синяками от этого демона. Вместо того чтобы быть с тобой, я просто готов был убить его повторно — и поссориться с тобой за то, что позволила ему подойти так близко. Я был идиотом.

Его голос был полон давней ярости — на себя.

Мочалка упала в воду с тихим всплеском.

Он замер, прижимаясь лицом к её мокрым волосам.

— Боже, Карина. — Его движения стали нарочито медленными. — Это сводило меня с ума. И ты заслуживала — заслуживаешь — бесконечно лучшего. И я клянусь стать этим. — Его голос срывался. — Потому что ты всегда была моей. Даже когда я не заслуживал этого и был недостоин. И теперь я твой — пожизненно. И если кто-то из парней когда-нибудь посмотрит на тебя так, как смотрю я, — я вырву ему глаза и накормлю его собственными кишками.

Он не шутил. Он — Морок. И защищает то, что его.