Смертоносная

Она встретилась взглядом с остальными и едва заметно кивнула — скупо, по-деловому, — но в этом кивке было всё.

— Он выживет. Все живы?

Пак, опираясь на стену — ноги всё ещё держали с трудом, — перевёл взгляд с Кайи на Карину и кивнул.

Его рука всё ещё сжимала её плечо — словно он боялся, что она исчезнет, если он отпустит.

— Я жив, — сказал он хрипло, с насмешкой в голосе, но напряжение покидало его тело с каждым выдохом. — Почти все живы. Этот, — Пак кивнул на безжизненное тело Спекулиума, — уже не с нами. И я надеюсь, навсегда.

Пусть катится в свою пустоту. Пусть его имя сотрётся из всех книг. Пусть никто никогда не вспомнит, что он существовал.

Гурий молча наблюдал за происходящим, и уголок его губ едва заметно дрогнул. Он тихо позвал — и в его голосе впервые за долгое время прозвучала настоящая, живая насмешка.

— Эй, Пак. Ты бы видел себя. Колпак съехал набок, физиономия в саже. Тебя за верблюда в цирке примут.

Пак показал ему средний палец и рассмеялся.

Смех был хриплым, надломленным, но настоящим, живым.

Питер оторвался от стены — движение далось с трудом, раненое тело протестовало, но заставил себя, шагнув к парням и посмотрев на их раны, затем перевёл взгляд на блондинку–пикси.

— Тони нуждается в помощи, — сказал он устало, но твёрдо. — И Корнелий тоже.

Потом будут праздновать и шутить.

Сначала — залатать раны всех, до единого.

Корни улыбнулся, лёжа на полу и чувствуя слабую руку Тони, сжимающую его ладонь, не пытался встать — сил не было, но душа была впервые за долгое время — спокойна.

— Всё хорошо, — прошептал он едва слышно. — Мы выжили. Это главное.

Всё остальное — заживёт. Раны затянутся. Шрамы останутся — но это ничего.

Они выжили.

И это — самое главное.

Провидец ответил слабым пожатием, не открывая глаз. Он был слишком истощён, чтобы говорить, но его жест был красноречивее любых слов. «Я здесь. Ты здесь. Мы все здесь. И это — победа».

Кайя склонилась над Тони, осматривая его раны — быстрыми, точными движениями, подсвечивая самые глубокие порезы мягким золотистым светом, подняв голову, посмотрела на Карину.

— Он потерял много крови, — сказала она спокойно, с той профессиональной отстранённостью, за которой скрывалась искренняя забота. — Но ничего страшного, — Пикси перевела взгляд на Корнелия. — Ты тоже, приятель. Фейри живучие.

Она знала свой народ.

Они гнутся — но не ломаются, умирают — но возвращаются. Они живучие. И это хорошо.

Корнелий откинул голову на стену и закрыл глаза от облегчения. Последнее напряжение ушло из его плеч, из сжатых челюстей, из пальцев, которые больше не нужно было сжимать в кулак. Он позволил себе просто дышать и жить.

Кайя, держа Ройбена за руку — маленькая ладонь на огромном кулаке, — посмотрела на них.

Её лицо было бледным, но в глазах читалось облегчение, то самое, которое приходит, когда осознаёшь: ты пережил невозможное:

— Вы спасли нас, — тихо произнесла она. — Спасибо.

Два простых слова. Но в них было всё. Вся благодарность, которую они могли выразить.

Те рисковали жизнями ради них.

И они этого не забудут.

Ройбен, рыча — низко, утробно, — отступил. Его глаза всё ещё горели золотом, но он больше не рвался в бой.

Демон был мёртв.

Битва окончена. Ярость уходила, оставляя после себя лишь усталость.

— Всё кончено, — прорычал он с усталой яростью. — Теперь нужно уходить, пока это место не рухнуло.

Здание горело. Стены трещали. Потолок мог обвалиться в любой момент.

Они победили — но могли погибнуть под обломками, если задержатся.

Скотт подошёл ближе, посмотрел на тело демона — на изломанную куклу, которая когда-то была князем тьмы, — затем на Питера.

Его лицо было серьёзным, но в глазах светилось уважение, то самое, которое он когда-то испытывал к своему альфе — и которое теперь возвращалось, осторожно, но несомненно.

— Всё кончено, — сказал он. — По крайней мере, здесь. Нужно уходить, пока не приехала полиция или кто-то ещё.

Они не могли объяснить это властям, что здесь произошло.

«Так что уходим — быстро, тихо, незаметно»

Как всегда.

Морок кивнул, выпрямился — каждое движение отдавалось болью, но он игнорировал её, — и глубоко вздохнул, затем, положив руку на плечо Питера, помог ему встать. Тот опёрся на него — тяжело, но без стеснения.

— Слышали приказ, капитан? — спросил Гурий с привычной лёгкой насмешкой, в которой уже не было злости, только усталая покорность судьбе и что-то ещё, похожее на теплоту. — Уходим, пока нас не арестовали за устроенное в церкви судилище.

Полиция, пожарные, любопытные зеваки — они скоро будут здесь.

А у них не было сил объяснять, почему церковь горела, а на полу лежало обезглавленное тело.

Карина была серьёзной, но в ней читалось глубочайшее облегчение. Она была смертельно уставшей. Каждая клеточка тела кричала от боли, каждое движение давалось с трудом. Но впервые за долгое время в её усталости не было горечи, не было отчаяния. Была только тишина после долгой, страшной бури. И это было больше, чем она когда-либо надеялась получить.

Она думала, что умрёт, что потеряет своих, что этот кошмар никогда не кончится. Но была здесь. Он все были здесь.

И это — простое, тихое, невыразимое счастье.

Демон Спекулиум покинул мир, вернувшись в Ад, в этот раз — навсегда. Его нити были перерезаны, тело обезглавлено, имя вычеркнуто из книги бытия. Он ушёл в ту самую пустоту, которой так боялся, — и никто не оплакивал его уход.

Жалко было попавшего в эту передрягу священника. Обычный человек, служитель церкви, который оказался не в то время не в том месте. Его тело — изломанное, использованное, — лежало на алтаре, и солнце падало на его лицо. Он не заслужил такой смерти. Никто не заслужил.

«Покойся с миром»

Они не знали его, но помянут. Он был первой жертвой — и они сделали всё, чтобы стал последней.

Сглатывая, Карина почувствовала привкус крови во рту — металлический, солёный, знакомый. Она сплюнула — алая слюна упала на каменный пол — и медленно, боясь растратить слишком много драгоценных сил, повернулась к уже сидящему Корнелию. Он, кажется, не понял, что произошло, — его расфокусированный взгляд блуждал по разбитым стёклам и дыму.