Смертоносная

Затем послышалось несколько чётких выстрелов из пистолета. Рычание — не волчье, а человеческое, полное боевого азарта. Ещё кто-то «кормил» стрелами, и стрелы ложились точно в цель.

А потом кто-то — молодой, дерзкий голос — прокричал сквозь шум боя:

— Вот тебе! Подавление!

Кайя…

Подмога, та самая, о которой говорил Скотт.

Охотники или оборотни — сейчас было неважно. Важно было то, что они пришли, не опоздали. Что справедливость, наконец, обрела своих исполнителей.

Они больше были не одни.

Никогда не были одни.

И сейчас — сейчас всё закончится.

Демон замолчал, не потому, что хотел.

Потому что его голос утонул в шуме прибывающей подмоги, в криках охотников, в рычании оборотней, в топоте десятков ног по каменной мостовой.

Кольцо сжималось.

Питер с облегчением упал на землю — не рухнул, а именно упал, позволив себе, наконец, расслабить мышцы, которые держали его всё это время. Он хрипло смеялся сквозь боль, и в этом смехе было столько облегчения, столько торжества, что, казалось, сам воздух вибрировал в ответ:

— Охотники и оборотни всегда опаздывают, но появляются эффектно. А, канон. Последнее явление кавалерии. Я начинал волноваться, что они нарушат традицию.

Где же они были, когда их жгли в подвале? Где были, когда давили статуями?

Но всё равно, спасибо им, что пришли и не опоздали насовсем.

Морок, опираясь на меч — тот самый, что всё ещё был обнажён, всё ещё готов к бою, — медленно поднялся. Его тело протестовало против каждого движения, раны кровоточили, но он выпрямился — гордо, непокорённо.

Он обвёл взглядом охотников и оборотней — людей с арбалетами и серебряными пулями, зверей в полуформе с горящими глазами — и его голос, надломленный болью и напряжением, звучал ровно, но был полон стальной решимости.

— Кавалерия, да, — он повернулся к Карине, протягивая руку — ту самую, с меткой, всё ещё горящей серебристым светом. — Но главную работу сделали мы.

Пусть знают и помнят. Это они держали оборону, сломали защиту демона. Это они победили — а те лишь подобрали то, что осталось.

Пак смотрел на прибывших — охотников и оборотней, — и его лицо, измученное, покрытое копотью и кровью, озарилось усталой, но довольной улыбкой, той самой, что появляется, когда понимаешь: всё было не зря.

Всё, через что они прошли — было не зря.

— Вовремя, — хрипло сказал он, чувствуя облегчение. Его взгляд остановился на демоне — ошеломлённом, ослабленном, окружённом. Усмехнувшись, Пак повернулся к Питеру. — Ты был прав, альфа. Канон.

Он думал, что они не дотянут, что этот день станет последним. Но они дотянули, дожили.

И теперь смотрели, как Спекулиум падал.

Тони, всё ещё лежащий рядом с ними — обессиленный, бледный, едва живой, — повернул голову на звук выстрелов и рычания, прохрипел, глядя на появившиеся в дыму силуэты людей с арбалетами и оборотней в полуформе.

Его губы дрогнули в слабой усмешке.

— Ну, наконец-то. Приняли приглашение на вечеринку. И без подарков, я смотрю. Только свинец да когти.

Типичные охотники. Никакой фантазии.

Хотя… сейчас его устроит и это.

На лице Карины, искажённом болью — сломанное ребро всё ещё давало о себе знать при каждом вдохе, — появилась слабая, но саркастичная улыбка, та самая, что говорила: «Я же обещала, что мы победим».

И они, чёрт возьми, победили!

Провидец попытался приподняться, чтобы лучше видеть, но рука Корнелия, слабо сжавшая его плечо, удержала его на месте. Энтони встретился с ним взглядом — и в глазах Корни, вместо обычной насмешки, было что-то новое. Усталая благодарность и обещание, что они ещё поговорят, посмеются, выпьют чаю — горячего, с бергамотом — и будут смотреть, как солнце встаёт над городом, который они спасли.

Они справились и выжили.

И теперь у них была армия — а у демона не было ничего.

Корни, стоявший на коленях, увидев подкрепление, наконец, позволил себе выдохнуть. Его тело дрогнуло.

Он медленно опустился на пол, прислонившись спиной к обгоревшей скамье, снял разбитые очки — стёкла треснули, оправа погнулась, — и протёр лицо окровавленной рукой, размазывая грязь и копоть, наблюдал, как охотники и оборотни Скотта окружали ошеломлённого, ослабленного благословением места и криком банши Спекулиума.

Кольцо сжималось — методично, неумолимо, как сама судьба.

И в этот момент солнце встало, настоящее — не свет магии, не отблеск пожара. Оно медленно поднялось над крышами домов, пробиваясь сквозь дым и пепел, заливая улицу розовато-золотым светом. Всё вокруг, казалось, застыло. Время остановилось на одно бесконечное мгновение — мгновение тишины, покоя, завершения.

А затем демон закричал.

Это конец.

Не их.

Его. И пусть это утро станет первым утром нового мира — мира без Спекулиума.

Гурий опустился на колени рядом с Кариной. Его рука, всё ещё лежащая на её плече, дрожала — не от слабости, а от переполнявших его эмоций.

Он поднял взгляд на восходящее солнце — золотой диск, пробивающийся сквозь дым и пепел, — затем посмотрел на остатки каменных статуй.

Они превратились в серый пепел, и ветер уже подхватывал его, унося прочь.

— Всё, — тихо сказал Морок, почти беззвучно. — Он проиграл.

Настоящий конец. Не иллюзия, не передышка. Победа.

Они победили.

Пак взглянул на восходящее солнце. Его глаза, привыкшие к темноте, щурились от яркого света, но он не отводил взгляда:

— Солнце встало, — тихо произнёс он с благоговением в голосе, посмотрел на демона.

Тот всё ещё был жив, но окружён, ослаблен, повержен.

Усмехнувшись, Пак повернулся к Питеру.

— Твоя ночь кончилась, альфа.

Он шёл через тьму так долго, терял и падал.

Но ночь кончилась. И вот — рассвет.

Питер, лёжа на земле и глядя на солнце, улыбнулся. Улыбка была слабой, усталой, но настоящей.

Новый день. Новая жизнь.

Новая глава — в которой не было места Спекулиуму.

Корни не улыбался, просто смотрел. И в его взгляде читалось глубокое, непреодолимое облегчение. С первыми лучами солнца синяя кожа парня начала рассыпаться — медленно, как старая краска, — становясь обычной. Человеческой и живой.

Карина увидела места, где раньше проступали синие вены, и недоумённо обернулась. Но Корни лишь покачал головой: «Потом».

Тони тоже был по-прежнему жив — дышал, хоть и слабо.