Смертоносная

Её руки, они светились, как тогда, когда она рвёт нити.

Но она не тянулась к нитям, а тянулась… к нему?

— Зачем ты это делаешь? У тебя есть сила! И твой поганый крест! Зачем тебе это⁈ — закричала Карина, захлёбываясь в рыданиях.

Слёзы текли по щекам, смешиваясь с кровью и копотью, и она не могла их остановить. Спекулиум довольно улыбнулся — медленно, смакуя её боль.

— Зачем? Я демон, Мара. Мне противно всё это. Ваша любовь. Ваш мир. Я должен уничтожить это. К тому же я хотел сделать вам больно — обоим. Смотря на тебя сейчас, я понимаю, что убил двух зайцев одним выстрелом. Тик-так. Время не ждёт, Карина.

Её слёзы — это самая сладкая награда.

Боль и смерть Мары — это то, ради чего он был здесь. И заберёт её с собой.

У неё потекла кровь. Карина повернулась к Мороку, который смотрел на неё с сожалением и отчаянием —

«прости, что не уберёг, прости, что не успел»,

— и перевела взгляд на демона, который присел рядом и что-то говорил ему.

Она с трудом улавливала слова — боль заглушала всё, — но знала, что должна что-то сделать, что-то, что остановит его.

И вдруг её метки начали светиться, те самые, древние, что связывали Мару и Морока. Они вспыхнули серебристым огнём — сначала на её руке, потом на руке Гурия, — и этот свет был ярче, чем пламя пожара. Спекулиум опять начал издеваться над ними, но его голос уже дрожал — едва заметно.

Глаза Гурия загорелись яростной синевой, и метка на его руке вспыхнула в унисон.

Связь между ними — та самая, что демон пытался разорвать, — натянулась, как струна, и зазвенела.

— Ты ошибся в главном. Она не одна. — Голос Питера стал звенящим, наполненным силой связи стаи.

Ещё мгновение — и он вцепился клыками в демона.

Его волчья ярость, его альфа–сила, его готовность умереть за своих — всё это слилось в одном ударе.

Он зарычал — низко, утробно, торжествующе.

— Ты проиграл. — Его голос звучал низко, но уверенно. Глаза горели золотом, но в них не было страха — только ярость. — Твоя власть кончена.

Демон думал, что они сломлены и сдались.

Но они всё ещё были здесь и боролись. И победят.

Почти теряя сознание, Карина удерживала Морока за руку. Её пальцы — слабые, дрожащие — сжимали его ладонь, как последний якорь.

Она повернулась к демону с глазами, полными слёз:

— Будь ты проклят! Клянусь, ты ответишь за это!

Он заплатит за каждую слезу, каплю крови, за каждого, кого ранил.

«Я клянусь»'

Спекулиум рассмеялся — громко, надменно, торжествующе:

— От человека, который стоит одной ногой в могиле, звучит очень устрашающе. Уверяю, что… — он не успел договорить.

Из соседней комнаты раздались крики, но это были не крики ужаса или боли. Это был крик Лидии, чистый, пронзительный, нечеловеческий — крик скорби по невинно погибшим, крик ярости за своих друзей, крик вызова всему, что оскверняет жизнь.

И он, усиленный её природой банши, ударил по Спекулиуму не как физическая сила — как истина о нём самом.

О том, что он был причиной такого крика бесчисленное количество раз.

Тысячи и тысячи жертв — и каждая из них сейчас кричала голосом Лидии.

«Слышишь этот крик, Спекулиум»

Это была правда о нём. Это всё, что он оставил после себя.

Боль. Смерть. И бесконечный, неумолкающий плач.

Крик Лидии стал зеркалом, в котором демон увидел не своё могущество, а бесконечную, утомительную повторяемость своих злодеяний.

Век за веком. Жертва за жертвой. Крик за криком.

И в этом зеркале он на миг замер — ошеломлённый, потрясённый, раздавленный грузом собственных преступлений.

Он слышал?

Это всё он. И это — его истинное лицо.

Песок, всё ещё витающий в воздухе, начал тихо звенеть, подхватывая эхо крика Лидии, усиливая его, превращая в многоголосый хор всех, чьи жизни коснулся Спекулиум.

Каждая крупица песка звенела своим голосом — и этих голосов были тысячи, десятки тысяч. Бесчисленное множество.

Пак, сидя рядом с Корнелием, наблюдал за демоном.

Его лицо — измученное, окровавленное, но торжествующее — осветилось холодной улыбкой.

— Ты слышал, Спекулиум? — тихо спросил он, и его голос звучал уверенно. — Это голоса тех, кого ты убил. — Пак усмехнулся, но в усмешке не было веселья — только бесконечная, ледяная справедливость. — Они требуют справедливости.

Он думал, что они забыли? Думал, что их крики стихли навсегда?

Нет.

Они всё ещё здесь и сейчас будут услышаны.

Гурий, чувствуя, как крик Лидии пробивал брешь в защите демона — ту самую, последнюю, неприступную, — рванулся вперёд.

Его метка пылала серебристым огнём, связывая их с Кариной воедино — так, как не связывала никогда раньше.

— Слышишь? — Его голос громом разорвал тишину, перекрывая и крик банши, и звон песка, и шум пожара. — Это она зовёт тебя! Смерть зовёт тебя по имени, Спекулиум!

Он хотел призвать Морану? Хотел сделать её своим оружием?

Она идёт — но не к нему, а за ним.

Меч, занесённый для удара, светился холодным пламенем — тем самым, что загорается только в присутствии высшей справедливости.

— Крик банши, — тихо произнёс Корни, и в его голосе звучало понимание. Он повернулся к Лидии, посмотрел на неё с благодарностью — глубокой, искренней, почти невыносимой. — Ты спасла нас, — Корнелий, услышав этот крик, понял.

Это был не просто звук, а ключ, последний кусок головоломки.

Он собрал все свои силы — все оставшиеся капли магии, весь свой дар переводчика — и обратился не к демону, не к статуям, а к самой церкви, к камням, которые помнили молитвы. К дереву, которое помнило песни. К воздуху, который помнил запах ладана.

— Это священное место. Здесь жила вера. Здесь искали утешения. Здесь рождалась надежда. Ты осквернил его своим присутствием, но ты не можешь убить память. И сейчас эта память просыпается. — Его слова были тихими, почти шёпотом, но они легли поверх крика Лидии, дополнили его, придали ему форму.

И стены, пол, даже воздух вокруг отозвались — не взрывом света, а мягким, тёплым свечением. Это не было магией в обычном смысле. Это было благословением, накопленным за века тихим благословением всех, кто здесь молился, плакал, надеялся.

Это свечение обволокло их — смягчая боль, остановило кровотечение, окружило Лидию — усиливая её голос, и легло на Спекулиума — не как атака, а как тихое, неумолимое напоминание: «Тебе здесь не место».

Он здесь чужой, всегда был чужим. И сейчас этот дом, это святое место, отвергало его.