Смертоносная

50 глава

Двери рухнули, и сражение переместилось в притвор, но дым стал слишком густым, он заполнял лёгкие, выедал глаза, превращал реальность в размытое марево. Пожар вырвался из-под контроля. Стекло разлетелось вдребезги — осколки брызнули во все стороны, — и драка переместилась на улицу. Люди высыпали из окрестных баров и домов; в состоянии панического ужаса они, вероятно, не могли отличить людей от каменных горгулий. Всё, что они видели, — это жестокий бой. Крики нарастали. Сгущался дым, просачиваясь из окон и стен горящего здания. Огонь разрастался, достигнув верхних этажей церкви и перепрыгивая на крыши соседних домов, заливая небо рыжим заревом. Мчавшееся по улице такси резко затормозило — визг покрышек, запах горелой резины, — но это не помогло избежать прямого столкновения. Лев ударился в пассажирскую дверь, опрокидывая машину на бок, а сам приземлился на свои четыре каменные лапы, ничуть не пострадав.

Нет.

Эта тварь так просто не умрёт. Его хвост только что перевернул автомобиль и вышиб окно. Стекло разлетелось брызгами, и кто-то из зевак закричал.

Лев присел, готовясь к нападению, взлетел в прыжке, карауля её, помахивал каменным хвостом из стороны в сторону. Карина могла видеть только его когти — каменные, огромные, зазубренные, — и они казались ей целым миром. Развернувшись, она ударом сшибла бросившегося на неё льва, снося морду мечом.

Сталь лязгнула о камень, высекая искры, и на мгновение тварь отступила. Случилось неожиданное. Чудовище было повержено — его голова треснула, и каменное тело начало крениться.

Но внезапно лапы второй статуи успели схватить её. Каменные пальцы сомкнулись на рёбрах, сжимая — и Карина расслышала лёгкий треск. Жгучая боль пронзила тело, острая, как лезвие, как огонь, как сама смерть. Потом крыло льва хлопнуло её по спине — тяжёлое, словно гранитная плита, — и повисло мёртвым грузом. Боль в собственном теле не давала дышать. Боль от любого движения была такой острой, словно к нему подносили зажжённую спичку. Ей сломали ребро!

«Чёрт! Чёрт!»

— Чёрт! — Гурий зарычал, прорываясь сквозь толпу мелких кошмаров.

Его меч рассекал воздух, отбрасывая тварей в стороны; крылья распахнулись во всю ширь, создавая вокруг Карины защитный кокон. Он с силой вырвал её из каменных объятий статуи — та нехотя разжала пальцы, оставляя на коже синяки и ссадины.

— Карина, дыши! — закричал он, прижимая её к себе и отступая от очередного врага. — Слышишь меня⁈

Она была всё ещё жива.

' Пожалуйста, просто дыши '

С рёвом разрывая связь с демоном, и отбрасывая статую в сторону, Питер упал на колени рядом с ними.

Его волчья шерсть была опалена, когти — обломаны, но глаза всё ещё горели золотом.

— Чёрт, сейчас это не иллюзия. Держитесь вместе.

Это слишком реально.

Но они выдержат, всегда выдерживали.

Лицо Карины было белым от боли и потери крови, но глаза горели неистовым огнём — тем самым, что не гасили ни боль, ни страх, ни близость смерти.

Морок, лежащий в нескольких метрах, приподнялся на локте, видя, как они с Питером держались.

Он видел, как Корнелий, бледный как смерть, всё ещё стоял рядом с Паком, называя имена и распутывая узлы.

И в этот момент Карина поняла.

Это был конец.

Но не их конец, а конец её той старой жизни, где она была одна, где была инструментом. Где она верила ни во что, кроме собственной выживаемости.

Вот оно. Вот что значит — быть частью стаи. Быть готовой умереть за других — и знать, что они умрут за тебя. Это не слабость. Это сила.

Лев замер в прыжке. Его каменные мышцы были напряжены до предела, но что-то было не так.

Он смотрел не на неё — а куда-то сквозь.

Его горящие глаза уставились в пустоту, и в них впервые промелькнуло что-то похожее на растерянность. А затем всё вокруг — каменные статуи, клубы дыма, языки пламени, даже самые тени — начало меняться, не разрушаться, а превращаться. Камень становился песком. Песок — водой. Вода — паром. Пар — светом. Дым рассыпался на миллиарды искр, которые тут же гасли. Пламя застывало, как стекло, и трескалось, превращаясь в падающие звёзды. Это было не уничтожение, а было возвращение всего к изначальному, хаотическому состоянию — к той самой «грязи» начала, из которой можно слепить что угодно.

Истинные имена.

Корни назвал их — и они возвращались к своей сути, к тому, чем были до того, как демон придал им форму.

Гурий, чувствуя, что силы покидали его — медленно, неумолимо, как вода уходит в песок, — не отпускал Карину. Его ладонь, обнимавшая её за плечи, была единственным, что удерживало в реальности, что не давало унестись в этот вихрь изменений, где камень становился песком, песок — водой, а вода — светом.

— Не смотри. — Его голос, хриплый и прерывистый, прозвучал у самого уха, почти как приказ. — Смотри только на меня. Мы выберемся.

Там, снаружи, мир рушился и перерождался.

Но здесь, она была в его руках. И пока смотрела на него — была в безопасности. Пока он держал её — они не пропадут.

Пак стоял рядом с Корнелием и наблюдал за преображением мира.

Его глаза — древние, видевшие сотни лет — сейчас были полны благоговения. Он смотрел, как камень становился песком, песок — водой, вода — паром, а пар — светом.

Это было не разрушение — это было возвращение к истокам, к тому, чем всё было до того, как демон наложил свою волю на реальность.

— Ты сделал это, — прошептал он с благоговением.

Его взгляд, полный уважения, обратился к Корнелию.

Пак знал, что это будет стоить тому жизни, но также понимал, что это дало им шанс.

Он отдал всё.

И этого оказалось достаточно, чтобы переломить ход битвы, и спасти их.

Корни, стоявший на коленях в центре преображающегося мира, улыбнулся. Кровь всё ещё текла по его подбородку, но улыбка была спокойной, умиротворённой, почти счастливой:

— Это не я, — тихо сказал он с уверенностью, сделал паузу, посмотрел на демона и усмехнулся. — Это мы все вместе. Карина, — Корнелий сделал паузу, посмотрев на неё, и в его взгляде было столько теплоты, сколько он редко позволял себе показывать, — она победила.

Не он.

Они все. Каждый из них сделал то, что должен был.

И этого хватило.

— Карина? — прошептал Питер, и в его голосе звучала боль.

Его волчья форма начала отступать — шерсть редела, когти втягивались, — но глаза всё ещё горели золотом. Он посмотрел на её раны и всё понял, что это было серьёзно. Понял, что она может не выжить. Только не она.

Только не сейчас.