Смертоносная

Но на этот раз песня была другой — не успокаивающей, не развязывающей, а направляющей. Это был мост, канал.

Он направлял остатки своей силы, выдыхая их в древних словах, прямо к Питеру, не давал оборотню силы, а давал ему фокус и точность, усиливая его связь с местом, с тёмной магией, что пульсировала в якорях статуй.

Каждое слово было, как удар молота, забивающего гвоздь в крышку гроба Спекулиума.

— Вот нить! Оборви её! Вот корень! Вырви его! — выкрикнул он, а сам, опустошённый, беззащитный, остался стоять на коленях в центре бури, глядя на надвигающихся каменных стражей и на демона за ними.

Его очки были разбиты — стёкла треснули, оправа погнулась, — но взгляд оставался ясным и спокойным. Он своё дело сделал.

«Теперь — твоя очередь, альфа, ударь так, чтобы он запомнил»

Корнелий купил им время.

Этого было достаточно.

Все оставшиеся песчинки в комнате взмыли вверх — те самые, что ещё недавно были серебристой пылью, зеркальными осколками, магией фейри, — образуя над ними мерцающий, переливающийся купол не для защиты — для свидетельства, для того чтобы запомнить этот бой. Чтобы где-то в вечности он остался запечатлённым — как момент, когда горстка людей, фейри, оборотней и банши бросила вызов демону и не проиграла.

Пусть смотрят, помнят и знают: они были здесь, сражались. И победят.

Корни видел всё это — хаос, разрушение, пылающие обломки статуй, — и в его глазах не было ничего, кроме ледяной решимости.

Он подошёл к демону, который всё ещё пытался оправиться от удара света и хаоса, и встал перед ним один без оружия и магии, только со словами, которые всё ещё звенели в воздухе.

Статуя врезалась в Карину сзади, подбрасывая в воздух, словно тряпичную куклу. Она пролетела пару метров и рухнула на каменный пол, больно ударившись плечом, подняв голову, разглядела существо в форме льва.

Его мощные каменные мышцы напрягались и перекатывались под гранитной шкурой, а из открытой пасти торчали клыки размером с кинжалы.

Оказаться в лапах такого чудища ей совсем не хотелось.

Но лев, вопреки ожиданиям, не стал приближаться, вместо этого он попятился назад — словно что-то его сдерживало или кто-то.

В этот миг двойные двери с треском распахнулись.

Чёрный дым поднялся к потолку, закручиваясь в спирали, напоминая ей эпизод из дешёвого телешоу — только это было реальным, слишком реальным. Карина увёртывалась от ещё одного бесноватого каменного существа. Его мощные лапы схватили её за плащ, но она с силой ударила его в грудь, отбрасывая назад.

Размахивая руками, статуя упала прямо в огонь — в ту самую бензиновую лужу, что всё ещё горела у дальней стены, но тут же вышла обратно — на этот раз объятая пламенем с головы до ног.

— Боже, да ты издеваешься, — простонала Карина, спасаясь от цепких лап, приземлилась в нескольких шагах от статуи, чувствуя, как жар опаляет лицо. Огненная тварь повернула в её сторону. Карина споткнулась о чью-то ногу — человеческую или каменную, не разобрала, — и рухнула на пол.

Да сколько можно падать!

«Вставай, чёрт тебя подери!»

Мгновенно реагируя на сигнал, Питер отбросил осколок камня в огненную статую, целясь в основание её шеи.

— Он ваш. Уводите его от центра зала. — Его голос прозвучал напряжённо, сдавленно.

Он вдруг передёрнулся всем телом и тут же согнулся, словно его пронзила невыносимая боль. Пальцы скрючило. Питер издал горлом сдавленный крик и опрокинулся на спину, стремительно покрываясь шерстью — чёрной, густой, с серебристыми проблесками седины.

Карина почувствовала, как упёрлась ногами в шерстяной загривок. На неё смотрели волчьи глаза — золотые, горящие, знакомые до боли.

Это была та самая «собака», что когда-то выла под её окнами.

Та самая, что защитила её возле кладбища, спасая от бродячих псов!

Питер. Это был всё это время — он.

Гурий, сражавшийся с каменным гоблином, заметил обращение Питера и мгновенно бросился к ним, забыв о своём противнике:

— Он не в себе! — крикнул он, становясь между Кариной и огромным чёрным волком. — Карина, отойди! Он может нас не узнать! Пожалуйста, отойди!

Он видел такое раньше, когда зверь берёт верх, не различает друзей и врагов.

Его меч, блеснув в свете горящих обломков, отбросил каменного монстра, преграждавшего путь.

Пак напрягся. Его лицо — искажённое тревогой — побледнело ещё сильнее.

— Питер! — закричал он, и голос дрожал.

Тело пыталось подняться, но не слушалось — слишком много сил ушло на борьбу с путами.

Пак посмотрел на волка, и в его глазах читалось понимание: Питер терял контроль.

Сжав кулаки, он осознавал, что это может быть конец.

Не для демона — для них.

Если альфа сойдёт с ума, если зверь полностью захватит его разум…

Нет. Не сейчас. Только не это.

Они слишком близко, почти выиграли.

Питер зарычал. Его глаза горели золотом, но в них не было разума — только ярость и голод. Он сделал шаг вперёд — огромная волчья лапа с длинными, острыми когтями опустилась на каменный пол, — но тело не подчинилось. Падая, Питер сжал голову лапами, борясь с тьмой внутри себя. Рык превратился в скулёж — жалобный, полный боли.

Корнелий стоял на коленях в центре комнаты, видел всё — и не мог отвести взгляда.

— Держись, ты сильнее этого, — тихо прошептал он с уверенностью, сделал паузу, посмотрел на волка и бросил вызов тьме, что пыталась поглотить его друга. — Я знаю.

Он — альфа. Питер Хейл. И никакая тьма не сломит его.

Он вёл стаю.

Не мог сдаться сейчас.

Энтони встал перед Питером — его фигура, бледная и окровавленная, но прямая, заслонила волка от приближающихся статуй:

— Питер, — прошептал он тихо, но уверенно, сделал паузу, посмотрел на волка. В его взгляде читался вызов самой судьбе. — Ты не один. Мы с тобой.

Он видел его путь и знал, через что тот прошёл, и знал, что Питер справиться.

Потому что он — не просто зверь, а альфа их стаи.

Лидия посмотрела на волка, зная, что может произойти — её дар банши слышал приближение смерти, ощущал его как холод в костях.

Но она также понимала, что должна помочь.

— Мы поможем тебе.

Он не умрёт, во всяком случае, не сегодня.

Она не даст ему умереть.

Карина посмотрела на волка, борющегося с тьмой. Он был огромен — гораздо больше обычного волка, — и страшен в своей ярости. Но она видела не ярость, а видела боль, мучительную борьбу, которая разрывала его изнутри.