Смертоносная

49 глава

Слова разнеслись по залу, отскакивая от каменных стен, и в них было столько искреннего, неподдельного возмущения, что даже статуи, казалось, на мгновение замешкались.

Ну, всё. Хватит!

С неё довольно.

Призраки?

Было.

Кровь?

Было.

Взрывы, плен, пытки?

Всё было.

А теперь ещё и статуи ожили — ну уж нет, это уже перебор.

Гурий, собрав последние силы — те самые, что были на самом дне, что оставались только для самого крайнего случая, — рванулся вперёд, заслоняя Карину от вырвавшегося призрака.

Его тело, израненное и обессиленное, всё ещё слушалось его, всё ещё было готово драться:

— Пора уходить. — Его голос дрогнул от боли, но прозвучал решительно, как голос самой судьбы. — Прямо сейчас.

Они не победят здесь, не сейчас, не в этом бою. Но вернутся, и тогда — закончат.

Наверное, это был единственный выход — позорно бежать. Но даже позорное бегство было лучше, чем героическая смерть. Потому что мёртвые не возвращаются. А живые — могут.

Пак взглянул на оживающие статуи. Его глаза, лишённые обычной насмешливости, стали холодными и расчётливыми — так смотрят на шахматную доску перед решающим ходом:

— Они ожили, — тихо произнёс он, и в голосе звучало понимание. Пак сделал паузу, посмотрел на демона с вызовом. — Ты выпустил их, Спекулиум. Это твоя последняя ошибка.

Он думал, что это оружие добьёт их, но освободил их.

А свободные — они не служат даже демонам.

Питер бросился к выходу. Его тело двигалось на пределе возможностей — быстрее, чем когда-либо, — а голос звучал как приказ, не терпящий возражений.

— Бежим! — прорычал он и не оглядывался, зная, что остальные последуют за ним. Знал, что стая не бросает своих.

Корнелий повернулся к оживающим статуям. Его лицо было бледным, но спокойным — лицо человека, принявшего решение.

— Они не должны выбраться наружу, — тихо сказал он, но в голосе звучала уверенность. — Я задержу их. Уходите, — Корни посмотрел на демона с вызовом — тем самым, спокойным и холодным, что не боится смерти.

Энтони посмотрел на оживающие статуи, и его лицо исказилось — нет, не от страха, от решимости.

— Нет, — прошептал он, и его голос звучал тихо, но уверенно. Он посмотрел на Корнелия. — Мы уходим только все вместе.

Он не бросит его.

Даже если Корни сам этого хотел. Даже если это единственный способ спасти остальных. Они уйдут все — или не уйдёт никто.

Лидия посмотрела на оживающие статуи с ужасом — но в её взгляде читалась и решимость, та самая, что заставляет банши кричать, даже когда голос уже сорван.

Карина села на пол, сжимая меч, видела оживающие статуи — неуклюжие, но смертоносные, — и понимала, что не успеет, не сможет.

Но попытаться стоило.

— Бегите, — прошептала она, и голос звучал тихо, но в нём была уверенность. — Я задержу их. У меня есть меч, — Карина попыталась встать, но боль пронзила спину, и она рухнула обратно на пол, чертыхаясь сквозь зубы.

Да что ж такое!

Почему она не могла встать? Почему именно сейчас?

Морок, несмотря на свою рану, быстро поднялся. Его меч, который, казалось, он потерял, снова оказался в руке — словно само оружие стремилось к хозяину.

Он заслонил её от надвигающейся каменной твари, и в этом движении не было ни колебания, ни сомнения:

— Мы никого не бросаем, — прорычал он, яростно глядя на статую. — И тебя не оставим, — Гурий протянул ей свободную руку, не оборачиваясь. — Вставай. Идём вместе.

Она — его Мара. Он — её Тень. И куда бы Карина ни шла — он пойдёт следом, даже если это путь в отступление в никуда.

Корни, услышав русское проклятие, несмотря на всю боль и напряжение, чуть не фыркнул. Его губы дрогнули в тени улыбки — той самой, что появляется, когда всё настолько плохо, что остаётся только смеяться.

Его барьер дрожал, но держался, отражая атаки оживших статуй. Чёрная тень, вырвавшаяся из обломков, вдруг замерла — не от страха, а от удивления, казалось, она колебалась, словно раздумывая, стоит ли продолжать, а затем начала медленно растворяться — как будто ей действительно стало неинтересно собственное существование.

Но когда чёрная тень вырвалась из обломков, Карина поняла: это был конец защиты Корнелия.

Он не мог сдержать и демона, и его освобождённых стражей одновременно.

Корни крикнул, не оборачиваясь, и его голос сорвался на хрип.

— Новый план! Пак, Питер, берите ребят и уходите! Сейчас! Я знаю, что делать с гостями! — и он отпустил барьер, не разрушил его — отпустил, как тетиву лука.

Собранная в нём энергия магии вырвалась не взрывом — широкой, ослепительной волной чистого света.

Не огня, не молнии, а света, похожего на понимание, на ясность, на слово, написанное на тёмном небе. Этот свет ударил по призракам, вырвавшимся из статуй. И они не испарились, а замерли. Потому что свет не уничтожал тьму, показывал ей её собственное отражение: пустоту, бесформенность, отсутствие смысла. На миг призраки перестали быть угрозой, стали тем, чем и были — эхом, тенью, воспоминанием.

«Смотрите на себя»

Они — ничто, пустота, которую даже нечем заполнить. И нет смысла бороться с тем, чего не существует.

Пальцы Морока, сжимавшие руку Карины, впились ещё сильнее — до побелевших костяшек, до боли, которая странным образом возвращала к реальности.

— Вставай, — он схватил её за руку и рывком поднял на ноги, едва ли не таща за собой. Мышцы его взвыли от напряжения, но он не остановился. Его голос звучал резко, словно приказ, не оставляющий места для сомнений. — Бежим, пока можем!

«Потом будем спорить, и геройствовать, а сейчас — просто бежим»

Потому что иначе всё будет зря.

Корнелий, опустошённый, пошатнулся, посмотрел на них — на Питера, тащившего Тони; на Морока, держащего Карину; на Пака, пытающегося подняться; на Лидию, замершую у выхода.

Затем он перевёл взгляд на ошеломлённого Спекулиума, чья связь с призраками была на миг разорвана, и устало улыбнулся.

Улыбка вышла странной — в ней смешались печаль, уважение и что-то ещё, похожее на прощание.

— Ну что, князь пустоты. Остались только мы с тобой и тишина, — он замер на мгновение.

На его лице промелькнуло что-то похожее на уважение, смешанное с печалью.

Будто он смотрел не на демона, а на заблудшего, одинокого духа, который слишком долго прятался от неизбежного.

Затем Корни посмотрел на остальных — на каждого по очереди, — и его взгляд задержался на искажённом лице Спекулиума.

Он не боялся его и никогда не боялся.