Смертоносная

В этом взгляде не было уже ничего — ни ненависти, ни жалости, ни даже презрения, только абсолютная, космическая пустота.

Он уже был мёртв, просто ещё не понял этого.

Пак взглянул на демона.

Его лицо, лишённое обычной насмешки, стало пустым, словно у мертвеца. Но голос звучал уверенно — в нём была та самая спокойная сила, что не нуждается в громких словах.

— Ты проиграл, Спекулиум. Твоя власть и история закончена. А наша — только начинается.

Он думал, что был главным героем этой пьесы, но ошибся. Демон — всего лишь злодей из первой главы. А настоящая история писалась прямо сейчас — и в ней ему нет места.

Питер, подхватив Тони — провидец едва стоял на ногах, его лицо было белым, как полотно, — рванул к выходу.

— Корнелий, уходим! — рыкнул он, не оглядываясь. Его когти были обнажены, в глазах горел холодный огонь.

Но он не атаковал, а спасал своих, зная, что Корнелий последует за ним и не бросит.

Знал, что они все выберутся — или погибнут вместе.

Корни, завершив плетение барьера, отступил на шаг. Его руки всё ещё светились отголосками магии — той самой, чистой, на языке фейри, — но лицо усталым, измученным, но спокойным.

Он посмотрел на демона сквозь мерцающую сеть истинных имён и произнёс — тихо, но так, что услышали все:

— Ни шагу дальше, Спекулиум. Твоё время вышло.

Он не пройдёт.

Барьер выдержит.

А когда тот пробьёт его — их здесь уже не будет. Они вернутся. И тогда он пожалеет, что вообще родился.

Лицо провидца было бледным, а глаза горели холодным серебристым огнём — тем самым, что позволял ему видеть скрытое.

Он посмотрел на демона, и в его взгляде не было ни страха, ни ненависти, ни даже удовлетворения, только приговор, не подлежащий обжалованию.

— Ты — ничто, Спекулиум.

Он был ничем, стал чем-то — но это «что-то» было лишь отражением чужих страхов. А теперь снова становился ничем.

И на этот раз — навсегда.

Взгляд Карины затуманился — кровь заливала глаза, мир расплывался, терял очертания, — но в нём всё ещё горела ярость, та самая, что не гасили ни боль, ни слабость, ни близость смерти. Она не закроет глаза.

Не сейчас.

Пока Морок жив — она будет смотреть и ждать.

Вдруг статуи сдвинулись с места.

— Какого… — только и успела вымолвить она.

Слова застряли в горле, смешавшись с кровью и изумлением.

Этого не может быть!

Они же разбили их, нарушили круг.

«Проклятье!»

Каменные чудища выпрямились и потянулись, словно просыпаясь от долгой спячки. Их движения были медленными, тягучими, но в них чувствовалась страшная, неумолимая сила. Пыль веков осыпалась с гранитных плеч, и в воздухе снова запахло древней магией — той самой, что была вплетена в сам камень задолго до того, как этот храм стал полем битвы.

Морок, всё ещё крепко держа её руку, с яростью взглянул на оживающие статуи.

Его лицо — бледное, покрытое каплями крови и пота — исказилось от боли и гнева. Губы побелели, сжавшись в тонкую линию.

— Статуи, — выдохнул он, не веря собственным глазам. — Он оставил их напоследок.

Они думали, что победили, что сломали всё его оружие. Но он приберёг последний козырь, самый страшный и беспощадный.

Горгулья в форме льва запрокинула голову и издала звериный рёв — на редкость реалистичный, пробирающий до костей, заставляющий кровь стынуть в жилах. Казалось, сам камень ожил и обрёл голос. Горгулья–гоблин оттолкнулась от стены — невысокая, не выше полутора метров, но с оглушительной поступью, от которой дрожал пол. Она кудахтала низким, гортанным голосом, напоминающим одновременно смех и скрежет. Сделала шаг — и на полу осталась глубокая вмятина, когда каменное существо наткнулось на обломки своей предшественницы и разбилось на большие куски. Из трещин в граните, из разломов в мраморе, из самого сердца камня выползла чёрная тень — тот самый призрак, что раньше прятался внутри, он поднялся над обломками, колыхаясь и пульсируя, как живой дым.

Карина смотрела на это — и в ней вскипела та самая, чисто русская, непереводимая ярость, та, что приходит, когда всё уже настолько плохо, что дальше — только смеяться или материться. Она выбрала второе.

— Да чтоб вас перегорбатило! — Вырвалось у неё на чистом, сочном, каком-то особенно звонком в этой обстановке русском языке.