Смертоносная

Карина лежала на полу, сжимая меч — он всё ещё был в её руке, потому что не разжимала пальцев даже перед лицом смерти. Боль растекалась по спине жидким огнём, но она не кричала и видела их — толстые, чёрные, пульсирующие нити, которые дрожали с каждой секундой всё сильнее. Но теперь к ним добавилась ещё одна — тонкая, серебристая, связывающая её с жизнью, она пульсировала слабо, как угасающий свет далёкой звезды, но всё ещё была здесь.

— Не сдавайтесь, — прошептала Карина, посмотрев на демона. В её глазах горел вызов — тот самый, что не гасит даже близость смерти. — Мы победим, — она усмехнулась — через боль, через кровь, через всё. — Я обещаю.

Она не умрёт, обещала им и Гурию, и сдержит обещание.

Питер, отступая от демона, обернулся к ним.

Его лицо исказилось — боль, ярость, отчаяние смешались в этом взгляде, превратившись в нечто нечеловеческое.

— Проклятье! — прорычал он, и голос был полон боли.

В его взгляде вспыхнула ярость — та самая, дикая, волчья, которую так долго сдерживал. Его когти всё ещё были обнажены, но глаза горели паникой.

Питер шагнул к ним, забыв о демоне, забыв об опасности, забыв обо всём, кроме своих умирающих друзей.

Но Спекулиум преградил ему путь. Питер посмотрел на демона — и в этом взгляде была уже не ярость, а была клятва и бещание скорой и мучительной смерти.

— Ты заплатишь за это!

Не сейчас, но очень скоро.

И его смерть будет долгой — он лично об этом позаботится.

Корни сел рядом с ними. Его движения были резкими, дёргаными — он не мог усидеть на месте, не мог просто смотреть, как они истекали кровью.

— Держитесь, — прошептал он тихо, но в его голосе звучала уверенность. Корнелий посмотрел на них, и его лицо исказилось от боли — он чувствовал их страдание почти как своё собственное. — Мы вытащим вас, — он снова посмотрел на демона, и его взгляд пылал ненавистью — той самой, холодной, что не вспыхивает и не гаснет, а горит ровным, безжалостным пламенем.

Спекулиум ранил их.

И за это он не просто убьёт его — сотрёт имя из всех книг, из всех хроник, из самой памяти мира.

Он исчезнет без следа.

Провидец упал на колени рядом с Корни и сжал его руку.

Его пальцы были холодными, но прикосновение — успокаивающим. Он прошептал так же тихо, и в его голосе звучала та самая непоколебимая вера, что позволяла ему видеть будущее и не отводить взгляда.

— Мы не дадим вам умереть. Ни в этой жизни.

Провидец видел, как они встают, как празднуют победу, видел, как солнце восходит над этим проклятым городом, и не позволит этому видению не сбыться.

Морок резко сел, преодолевая боль. Его лицо было бледным — белее мела, белее кости, — но глаза горели неукротимым огнём. Он не смотрел на рану, не проверял, насколько серьёзно ранен сам.

Его взгляд был прикован к демону — к тому, кто посмел тронуть его Мару.

— Мы не умрём, — прохрипел Гурий. — Не здесь, не сегодня, — он сжал руку Карины.

По её спине разливалось тепло — неестественное, но живое. Он вливал в неё свою силу, свою жизнь, всё, что у него осталось.

— Мы не дадим ему этой победы.

Пусть только попробует ещё раз.

Он встанет, всегда вставал, и убьёт его — не ради мести, а ради Карины.

Корни рядом с ними начал плести барьер, не стену — сеть из истинных имён, сущностей вещей, запрещающих команд.

Он вплетал в неё название камня под ногами, истинное имя церковного воздуха, древнее слово, означающее «непроходимый». Его руки взметнулись вверх не для защиты — для созидания. Из разорванных карманов, из складок одежды, даже из воздуха вокруг него вырвались последние, спрятанные на самый крайний случай резервы магии — не серебристой пыли, а чистого, нефильтрованного языка фейри. Корнелий выкрикнул, и его голос был уже не его голосом — это был голос самой магии, сухой, безличный и абсолютный.

— Ни шагу дальше! Твоя история здесь заканчивается, демон!

Он не пройдёт, не тронет их, не сделает больше ни шагу.

Это — его территория.

И Корни объявил её запретной для него.

Энтони, сидя на полу рядом с ними, одним движением вытащил из-за пояса последний предмет — маленькое зеркальце в серебряной оправе.

Он не стал смотреть в него, вместо этого швырнул его под ноги Спекулиуму, прямо в центр всё ещё тлеющего серебристого круга. Зеркало разбилось с тонким, хрустальным звоном, и тысячи осколков — каждый из которых отражал искажённое лицо демона, каждый показывал его таким, каким он был на самом деле, — вспыхнули тем же самым холодным пламенем.

Это был не урон, а символ раздробленности, разобщённости, конца иллюзии единства.

Он смотрел на себя — и видел тысячу отражений.

И каждое из них — было лживо и ненастоящее.

Тот даже сам не знал, кто он. И это знание — его приговор.

Питер не стал атаковать, вместо этого шагнул к ним — быстро, решительно, не обращая внимания на опасность, — подхватывая Гурия под руку, а Карину почти взваливая на плечо.

Мышцы его взвыли от боли, но он лишь стиснул зубы и зарычал — низко, утробно, по-звериному.

Этот рык был полон боли и нечеловеческого усилия, но Питер не остановился, не замедлился, рванул к заднему выходу, таща обоих на себе, и крикнул через плечо.

— Корнелий! Три секунды, и мы уходим! Не геройствуй!

Он был нужен им живым.

Все они нужны им живыми.

«Уходим — сейчас же»

Внезапно что-то вошло в них — ослепительная вспышка, обжигающая волна, удар такой силы, что их раскидало в разные стороны, как тряпичных кукол.

Карина снова упала — тело ударилось о каменный пол, из лёгких вышибло остатки воздуха.

Она пыталась побороть бессилие, пыталась встать — и не могла, а в следующий момент поняла, что захлёбывалась собственной кровью, тёплая, солёная, она заполняла рот, текла по подбородку, капала на холодный камень. Рядом лежал Морок — еле живой, но всё ещё сжимающий её руку.

— Чёрт… Твою мать… Гурий, я… — она не могла встать, дышать.

Кажется, на этот раз всё, это конец.

Гурий схватил её руку — крепче, чем когда-либо, словно пытаясь удержать не только её, но и саму жизнь, утекающую сквозь пальцы, и сказал через боль, не глядя на демона:

— Молчи, держись. Он проиграет. Вы увидите. — В нём что-то надломилось.

Вся его ярость, весь накопленный хаос, вся та неукротимая сила Тени — всё это вдруг испарилось, оставив после себя лишь ледяную, бездонную пустоту.

Он посмотрел на Спекулиума, крепко сжимая её руку.