Смертоносная

— Ты боишься, — тихо сказал Корни, почти задумчиво. Его голос был спокойным, как водная гладь, и таким же глубоким. — Не нас. Себя. Того, что останется, когда твоя коллекция рассыплется в прах, — он усмехнулся — мягко, почти сочувственно. — Пустота. Тишина. Одиночество. Ты этого боишься, Спекулиум. Именно поэтому ты здесь. — Корнелий сделал паузу, и тишина, наступившая после его слов, была тяжелее любого удара. — Ты пришёл просить нас стать твоими свидетелями, — он покачал головой. — Но мы отказываемся.

Он пришёл не убивать, а пришёл просить, чтобы мы остались и слушали, запомнили его. Но они не будут.

Он уйдёт в небытие — и никто не вспомнит его имени.

— Ты услышал, Спекулиум, — сказал Тони, сделав паузу. Его голос был ровным, но в нём слышался металл — тот самый, что предшествует последнему удару. — Наше решение — нет. — Он посмотрел на демона, и в этом взгляде читалось холодное предупреждение.

Спекулиум проиграл ещё до того, как вошёл сюда.

Потому что они — вместе.

А он — один и всегда будет.

Внимательно следя за действиями демона, назад Карина не смотрела, но чувствовала, как Морок напрягся, чувствовала — не глазами, не ушами, а той самой связью, что соединяла их крепче любых цепей.

Словно они с ним были единое целое — два тела, одна душа, один ритм дыхания. Он был готов, ждал только её сигнала. И когда она даст его — ударит.

Гурий сделал шаг вперёд. Его правая рука, сжимавшая меч, дрожала от напряжения — не от страха, от сдерживаемой силы, — но левая медленно поднялась.

Он не произносил заклинаний и не делал резких движений — просто рассекал воздух, будто разрубая невидимую границу между собой и демоном.

Каждый жест был точным, выверенным, почти ритуальным. Тихий, сосредоточенный голос Морока слился с каждым его движением, создавая ощущение единства — единства слова и дела, мысли и действия, сущности и проявления.

— Ты говорил о близости, — произнёс он низким, звенящим голосом, от которого воздух задрожал, а пламя лампад на мгновение прижалось к фитилям. — Смотри же на мою связь с ней. Это навсегда останется для тебя тайной.

Он хотел знать, что между ними? Хотел украсть это, как украл всё остальное?

Не получится.

Их связь — не его игрушка, а то, что ему никогда не понять, и то, что его уничтожит.

Что-либо ответить на предложение Спекулиума Карина не успела.

Потому что заговорил Корнелий.

Он прошипел — да, именно прошипел, как рассерженный змей, — и подошёл к демону почти вплотную.

Его лицо, покрытое копотью, было бледным от ярости, а в глазах горел тот самый огонь, который она так редко видела у обычно спокойного переводчика.

Хватит.

Он достаточно слушал. Теперь — его очередь говорить.

— Что-то ты слишком много говоришь, Верховный. Зачем тебе нужна Карина? Она уже не человек. Может, ты хоть сейчас прекратишь свои приставания? Я не допущу, чтобы ты подошёл к ней.

Спекулиум потянет к ней руки — он отрубит их. Посмотрит на неё ещё — выжгет демону глаза. Тот даже думать о ней забудет, когда он закончит.

Глаза демона потемнели. Он сбросил человеческую маску — ту самую, аристократическую, надменную, — и на мгновение под ней проступило что-то древнее, тёмное, лишённое всего человеческого. Спекулиум усмехнулся, и эта усмешка была похожа на трещину в реальности.

— Ты что, дурак? Карина, ты забыла, как в твоих внутренностях с моей подачи сто пятьдесят лет назад побывал меч? Прости, переводчик, но как раз сейчас это наиболее актуально. Теперь её жизнь не ограничивается жизнью смертного тела.

Он думал, что может защитить её?

Даже не знает, с чем имел дело.

Она умерла — и вернулась.

Это была работа, искусство и эксперимент.

Карина не выдержала, подошла ближе, и в её движениях была та самая ярость, что копилась весь этот бесконечный день. Она не смогла удержаться от оскала — губы раздвинулись, обнажив зубы, — и была откровенно недовольна, что её игнорировали, словно была не участницей разговора, а предметом обстановки:

— Хей! Что ты себе позволяешь? Я что — тут лишняя? Меня что, нет в этой комнате, или я больная на голову? — Её голос стал жёстким, как удар хлыста.

Они говорили о ней так, будто её здесь не было.

Будто она — вещь, которую можно передать из рук в руки. Она не вещь, а Мара, и сама решает свою судьбу. Спекулиум посмотрел на неё, ожидая чего-то.

Только чего именно?

Резко оборачиваясь, Питер отвлёкся от последней статуи — та покачнулась, готовая рухнуть, — и посмотрел на них.

Его когти всё ещё были обнажены, но он не атаковал. Вместо этого его голос прозвучал как холодный отчёт.

— Он хочет разжечь конфликт внутри нас, играет на наших эмоциях. Элементарно.

Разделяй и властвуй — древнейший трюк.

Они уже проходили это — и всё ещё вместе.

Провидец внезапно рассмеялся, оторвав взгляд от Спекулиума и посмотрев прямо на Карину.

В этом взгляде не было ни гнева, ни страха — только бездонная, почти невыносимая ясность, та самая, что приходит к тем, кто видел слишком много, чтобы удивляться чему-либо.

Энтони произнёс, снова повернувшись к Спекулиуму, и каждое его слово падало как камень в наступившую тишину:

— Всё ясно. Он боится тебя, Карина. Не Корнелия. Не Питера. Не Морока. Не меня. Тебя. Потому что ты — живое доказательство того, что его схема не работает. Ты умерла и снова встала — не как его марионетка, не как голодный призрак, а как нечто новое. Ты — его ошибка, незапланированная переменная. И он хочет либо контролировать тебя, либо уничтожить. Но уничтожить уже не может. Потому что ты уже прошла через его главное оружие. Остаётся контроль. Или признание поражения.

Это был короткий, резкий, невесёлый звук, который заставил всех, включая демона, на миг замолчать.

— Так чего ты хочешь, князь пустоты? Признать, что даже смерть не слушается тебя? Или попытаться в последний раз обмануть самого себя, думая, что сможешь её приручить? — Его голос стал тише, но от этого ещё более опасным.

Он проиграл в тот момент, когда она воскресла не по его воле и нашла их. Проиграл, когда они стали едины.

Остаётся только признать это — или умереть в самообмане.

Пак одобрительно кивнул Тони.

Его глаза сияли — в них было предвкушение, смешанное с одобрением.

Затем он обратился к Спекулиуму с игривой, почти детской улыбкой, которая совершенно не вязалась с серьёзностью момента.