Смертоносная

— «Несчастный художник», — повторил он с насмешкой, смакуя каждое слово, словно пробуя их на вкус. — Ну что, Спекулиум, расскажи нам, как никто тебя не понял. Как ты был непризнанным гением. — Его глаза блеснули в полумраке ярче, загорелись предвкушением. — А потом мы отправим тебя в самый тёмный угол ада, где ты сможешь рассказывать свои истории вечность. Один без зрителей, слушателей, без сожаления.

Он хотел аудиторию?

Тот её получит. Пустой зал, где единственным зрителем будешь он сам.

Питер, не опуская когтей, шагнул вперёд. Его тело напряглось, готовое к броску; мышцы перекатывались под кожей, как стальные тросы. Голос прозвучал как низкое, предостерегающее рычание — то самое, от которого кровь стынет в жилах даже у тех, кто не привык бояться.

— Ты пришёл говорить? — он посмотрел на демона с угрозой, и в этом взгляде не было ни страха, ни сомнения — только обещание скорой расправы. — Говори. Но помни: каждое твоё слово приближает твою смерть.

«Трать время»

Им это только на руку.

Чем дольше тот говорил — тем ближе был его конец.

— Какой сюрприз, однако. Стоит отлучиться из города всего на несколько месяцев, как, вернувшись, я узнаю, что мой протеже — если его, конечно, можно так назвать — убит. А Мара якшается ни с себе подобными. Удивляюсь я вам, жалкие людишки, — демон насмешливо поправил — или, скорее, попытался поправить — ворот своего безупречного сюртука и замолк, чтобы чуть позже продолжить.

Но его перебили.

Корнелий приблизился к алтарю. Его шаги были медленными, размеренными — шаги человека, который не боится и не спешит. Он сжимал в руке осколок зеркала, и его лицо — бледное, покрытое копотью, с разводами от слёз, вызванных дымом, — было спокойным, только в глазах горел холодный огонь.

— Ты хотел, чтобы тебя поняли? — Его голос звучал тихо, почти задумчиво, как у учёного, который наконец-то разгадал сложную теорему. — Мы понимаем тебя, Спекулиум. Ты — боль, отчаяние, пустота, пытающаяся заполнить себя чужими жизнями. Но ты никогда не станешь богом. Боги не нуждаются в понимании — они просто существуют. А ты, — он усмехнулся, и в этой усмешке не было ненависти, только горькое, ясное понимание, — лишь тень. И тени исчезают с приходом света.

Он — ничто, пустота, которая притворяется силой.

И сейчас солнце взойдёт не на небе — здесь, в этом храме.

И его тень растает навсегда.

Лидия, стоя у статуи и сжимая кусок камня — острый, как примитивный нож, — подняла голову.

Её глаза, расширенные от ужаса, впились в демона, и в этом взгляде было столько ненависти, что, казалось, сам воздух вокруг неё завибрировал.

— Ты не получишь того, что хочешь, — прошептала она.

Он хотел использовать её как инструмент, как голос для своей колыбельной. Но теперь этот голос будет петь ему отходную. Провидец, стоя рядом с ней, слегка сжал её плечо. Его пальцы были холодными, но прикосновение — успокаивающим, заземляющим. Тихий и спокойный голос прозвучал только для неё — никто больше не услышал этих слов:

— Он боится, — прошептал он. — Чувствуешь? Его нити дрожат. Он знает, что проиграл. Просто тянет время, — Энтони посмотрел на остальных, и его голос стал громче, твёрже. — Не дайте ему.

Он загнан в угол, знал, что его план рухнул. Сейчас будет пытаться выиграть словами то, что проиграл делом.

«Не слушайте его, действуйте»

— Какого чёрта тебе надо⁈ — зарычала Карина на демона.

Слова вырвались раньше, чем она успела их сдержать. Внутри неё всё клокотало — ярость, боль, усталость после битвы с призраками и статуями, — и сейчас она была готова разорвать любого на клочки голыми руками без меча.

Хватит игр и разговоров.

«Либо сражайся, либо сдохни»

— Ну, предположим, не какого, а какой, — проговорил демон.

Его тон был небрежным, почти ленивым, словно он поправлял нерадивого ученика.

— Пошёл к чёрту! — перебила демона она.

— Я не могу уйти сам к себе. — В его голосе сквозило презрение — глубокое, вековое, то самое, что копилось столетиями и теперь сочилось из каждого слова.

Его разглагольствования выводили её из равновесия. Он играл с ней, получая удовольствие от этой игры, от того, что она злилась.

Хватит!

Гурий резко подался вперёд, привлекая внимание демона.

Его движение было быстрым, как бросок змеи; воздух со свистом расступился перед ним.

Меч всё ещё был направлен в грудь Спекулиума — остриё смотрело точно в сердце.

Голос Морока зазвенел сталью, заглушая и крик Карины, и издевательства демона.

— Ищешь собеседника, Спекулиум? — спросил он резко и громко. — Поговори со мной. Я — её Тень. Слушаю тебя и уже вынес вердикт: ты жалок, — Гурий сделал ещё шаг, сокращая дистанцию.

Крылья за его спиной дрогнули, раскрылись и заслонили его от возможного удара — чёрные, опалённые, но всё ещё грозные.

«Ты хочешь говорить — говори со мной»

Каждое его слово — это ещё один гвоздь в крышку гроба.

Не отрываясь от борьбы с каменной тварью, Питер бросил ледяной взгляд через плечо.

— Спекулиум. Я так и думал, что почую твой гнилостный запах. Пришёл собирать остатки? Опоздал, — он не отрывался от статуи; его когти продолжали рвать камень, высекая искры. Глухо зарычал — низко, утробно, предостерегающе. — Ты пожалеешь об этих словах, демон. Когда я закончу с твоими игрушками, я убью тебя.

Всё по порядку. Сначала — статуи. Потом — демон.

Он никуда не спешил — вечность длинная. Спекулиум посмотрел на оборотня со скучающим видом — так смотрят на надоедливое насекомое, которое жужжит над ухом.

— А, собачка среди компании. Фу таким быть!

Пак резко выпрямился, услышав слова демона.

Его спина распрямилась, плечи развернулись, а в глазах вспыхнул тот самый огонь, что не предвещал ничего хорошего.

— «Собачка»? — усмехнулся он, и в этой усмешке слышалась угроза — древняя, как мир, и острая, как бритва. — Ты назвал альфу собакой? Ты что, не знаешь, кто я? — Пак сделал шаг вперёд, заслонив Питера, и в этом жесте было что-то собственническое, почти братское. — Ошибся я, Спекулиум. Я думал, ты умнее.

Он оскорбил его союзника, стаю и семью, и за это заплатит — не меньше, чем за всё остальное.

Корни сделал паузу — долгую, весомую, заполненную лишь треском догорающих лампад и скрежетом остывающего камня.

— И твои статуи нас не остановят. Мы разобьём их, как и твои замыслы.

Он бросал в них всё, что у него было: призраков, статуи, мертвецов. А они всё ещё стояли и были живы. И это сводило его с ума.