Смертоносная

48 глава

Пак напрягся, увидев демона. Его тело — обычно такое расслабленное, по-кошачьи гибкое — превратилось в сжатую пружину. Каждая мышца напряглась, каждый нерв натянулся до предела.

— Спекулиум.

Имя прозвучало как проклятие, приговор и обещание скорой расплаты.

Он шагнул вперёд, закрывая Карину собой; его невысокая фигура вдруг показалась больше, шире, значительнее.

— Ты пришёл посмотреть, как умирают твои игрушки?

«Смотри внимательно»

Потому что следующей игрушкой, которая сломается, будет он сам. Питер, оторвавшись от статуи, повернулся к демону.

Каменная крошка всё ещё осыпалась с его когтей, а в золотых глазах пылал холодный, неистовый огонь.

— Твоя петля разорвана, — прорычал он. Его когти сжались в кулаки — острые, смертоносные, покрытые гранитной пылью. — Твои призраки свободны. Ты проиграл, Спекулиум.

Он думал, что они — лёгкая добыча, и ошибся.

И за эту ошибку заплатит.

Корнелий, стоявший на коленях у алтаря с осколком зеркала в руке, поднял голову. Святая вода всё ещё шипела у его ног, разъедая последние остатки символов. Его лицо было бледным, почти бескровным, но в глазах горела решимость — та самая, что не гаснет даже перед лицом превосходящего врага:

— Мы разорвали связь, — твёрдо сказал он. — Твоя власть над ними закончилась.

Его символы — пепел. Нити призраков — перерезаны. Круг — разорван.

Что у него осталось?

Лидия, всё ещё тяжело дыша после крика, выпрямилась. Её горло саднило, голосовые связки горели огнём, но она заставила себя стоять прямо.

Расширенные от ужаса глаза — те самые, что видели смерть и не отводили взгляда, — впились в демона:

— Ты не победишь, — прошептала она. — Мы не позволим.

Он думал, что сломает их, что они сдадутся.

Но они все были всё ещё здесь, и не уйдут.

Энтони, стоявший рядом с Кариной, сжимал в руке ритуальный кинжал.

Лезвие тускло мерцало в полумраке, и надпись на языке фейри пульсировала, словно живая.

— Ты пришёл, — тихо, но весомо произнёс он. Его лицо оставалось спокойным, почти безразличным — но в этом спокойствии было что-то пугающее, что-то от той самой пустоты, о которой он говорил. — Это была твоя последняя ошибка.

Он мог бы остаться в тени, сбежать, зализать раны, попробовать снова через сотню лет, но пришёл сюда сам.

И это конец.

Карина, сжимая меч, шагнула вперёд.

Её глаза видели его нити, не тонкие, серебристые, как у призраков, а толстые, чёрные, пульсирующие, как гнилые вены, они тянулись от него к алтарю, к статуям, к самому ритуалу — паутина, в центре которой сидел паук.

— Твоё время закончилось, — сказала она твёрже, чем чувствовала себя. — Готовься к смерти, Спекулиум.

Он пугал её раньше, теперь — нет. Теперь она видела его насквозь.

И демон — всего лишь существо, которое боится умереть.

Тони, не меняя позы, лишь слегка повернул голову в сторону голоса.

Его рука, лежавшая на плече Карины, слегка сжалась — не от страха, а как сигнал: «стой, не двигайся, наблюдай».

Взгляд провидца, холодный и оценивающий, скользнул по фигуре демона, изучая не его внешность, а энергетические потоки вокруг него — те самые, что были видны только ему.

— А ты перестал удивлять ещё на подходе к городу. Всегда один и тот же трюк. Запугать, разделить, поглотить. Скучно, Спекулиум. Неужели за столько веков ты не придумал ничего нового? — он произнёс это спокойно; его голос прозвучал странно гулко во внезапно наступившей тишине.

Он — как старая пластинка, заевшая на одной и той же ноте.

Они слышали это раньше. Им надоело.

Корни медленно выпрямился.

Его колени ныли от долгого стояния на камне, но он заставил себя подняться, больше не смотрел на пол, а смотрел на демона.

Святая вода продолжала шипеть у его ног, а в глазах не было ни страха, ни ненависти — только холодное, ясное понимание текста, который он наконец-то смог прочесть, и сказал тихо, больше для себя, чем для других:

— Он не просто хочет быть богом, а хочет быть понятым. Чтобы его история, его боль, его падение были услышаны. Это его слабость. Он пришёл не для того, чтобы сражаться, — он пришёл для монолога.

Ему не нужна их смерть, а было нужно их внимание и признание. Спекулиум хотел, чтобы они знали, через что он прошёл.

Потому что в одиночестве даже вечность — пытка.

В воздухе рядом с головой Спекулиума возникло небольшое, мерцающее облачко — как будто кто-то выдохнул дым, но он был соткан из отрывков забытых разговоров, неловких пауз и сорвавшихся слов.

Словно сама его сущность реагировала на слова Корнелия.

Голос Карины потерял остриё презрения, становясь почти скучающим — тем самым тоном, которым говорят с надоедливым гостем, который задержался дольше, чем следует.

— А, понятно. Ещё один несчастный художник. Мир не оценил твоё «искусство», и теперь ты решил устроить выставку из трупов. Что ж, давай. Расскажи свою грустную историю. У нас есть минута. Потом мы тебя убьём. И твоё наследие канет в Лету, как и должно быть. Валяй, но знай: это ничего не изменит.

Он хотел быть услышанным?

Они послушают.

Он всё равно умрёт.

Гурий медленно развернулся, не опуская меча, всё ещё защищал Карину — его тело оставалось живым щитом между ней и демоном.

Но теперь можно было разглядеть его профиль: спокойный, отстранённый, почти скульптурный в своей холодной красоте. Голос был холодным и ровным, как натянутая струна, но в нём слышалась усталая насмешка — та самая, что появляется у воина, который видел слишком много врагов, чтобы бояться ещё одного.

— Ты хотел стать богом, — произнёс он, — а стал призраком на собственных похоронах, посмешищем. И твоя паства разбежалась.

Меч описал короткую дугу, указывая на обгорелые следы на полу — те самые, что остались от ритуального круга. Жест был скупым, но красноречивым.

Вот всё, что осталось от его величия.

Пепел. Обгорелые символы.

И они — живые, несломленные, готовые к бою.

Он проиграл — и даже не начав.

Пак тихо усмехнулся — и в этой усмешке было больше яда, чем в иной открытой угрозе. Его глаза блеснули в полумраке тем самым зелёным огнём, что выдавал его нечеловеческую природу.