Смертоносная

Звук был таким, что воздух завибрировал, а пламя лампад на мгновение прижалось к фитилям, едва не погаснув. Статуи замерли, их движения стали судорожными и неестественными — каменные конечности задёргались, как у сломанных марионеток, а из трещин с новой силой потекла тьма.

— Карина, рви нити! Все сразу! — крикнул Корни.

Его голос был хриплым, срывающимся, но в нём звучал приказ.

Пока они были оглушены. Пока смола колебалась. Сейчас или никогда.

Провидец выскользнул из тени и оказался за спиной у самого крупного призрака — того, что был ближе всех к алтарю, — сжимая ритуальный кинжал в одной руке. Его ладони, обнажённые до локтей, светились холодным серебристым светом — тем самым, что позволял ему видеть скрытое. Он вонзил пальцы в полупрозрачное тело, пронзая его насквозь, нащупал нить — толстую, багровую, пульсирующую — и резко дёрнул. Двигался как машина — быстро, без жалости, без сомнений.

Призрак беззвучно взвыл — рот раскрылся в немом крике, — и рассыпался в пыль. За ним — следующий. И ещё один.

«Простите»

Он знал, они не хотели этого, что их заставили.

Но другого пути нет — только через освобождение.

Гурий, не выпуская меча, резко дёрнул за невидимую нить свободной рукой.

Она натянулась — тонкая, серебристая, дрожащая от напряжения, — готовая вот-вот порваться.

— Пора! — Его голос прозвучал как приказ и ободрение одновременно.

Он чувствовал каждое движение Карины, каждое напряжение её пальцев — их связь позволяла ему ощущать её, как самого себя. Они слились в единое существо, разделённое на два тела, но объединённое порывом, единой волей, единой целью. Его крылья, до этого плотно прижатые к спине, внезапно распахнулись, закрывая её от летящих каменных осколков — тех самых, что разлетались от статуй, — и, отбрасывая призраков, что подбирались сзади.

Меч сверкнул и описал дугу, разрезая ещё одну нить с тихим, мелодичным звоном.

— Они слабеют, Карина! Бей! — он чувствовал, как их сила иссякала, чувствовал, как демон терял контроль.

Ещё немного — и призраки падут все.

Они исчезали, но на их месте появлялись новые. Алтарь работал, как бездонный колодец, — высасывал силу из демона, из смолы, из самой ткани реальности и плевал в мир новые и новые тени.

— Их слишком много! — крикнула Карина, отступая. Пот заливал глаза, смешиваясь с копотью; лёгкие горели от недостатка кислорода; руки дрожали от напряжения. — Мы не успеем! — Её сердце пропустило удар.

Неужели не успеют? Неужели всё напрасно?

Призракам это явно не понравилось.

Они почуяли её сомнение — как акулы чуют кровь в воде — и кинулись на неё.

Силуэтами они напоминали людей — мужчин, женщин, детей, — но, по сути, были не более чем дымом, эхом, зацикленной предсмертной агонией. И всё же они оказались коварными соперниками. Меч описал широкую дугу.

Карина рубила не целясь, наотмашь, пытаясь создать пространство, — не поражая призраков напрямую, но заставляя их отступить. Один успел схватить её за волосы — длинные пряди намотались на бестелесные пальцы, которые почему-то были ледяными и твёрдыми, как сталь, — запрокидывая голову назад. Карина зашипела, вырываясь из мёртвой хватки; боль прострелила шею, перед глазами поплыли круги.

— Отшкрянь, дрянь!

«Пусти меня, или я разорву тебя на такие мелкие кусочки, что даже твой хозяин не соберёт»

Гурий мгновенно оказался рядом. Одно движение — слитное, текучее, — и он уже заслонял её собой. Его меч со свистом рассёк воздух, едва не задев её лицо — холодная сталь прошла в волоске от щеки, — и вонзился в плечо призрака.

Тот взвыл — звук был похож на скрежет металла по стеклу, — разжал пальцы, отшатнулся и исчез, растворившись в воздухе, как утренний туман.

— Я здесь. Не отходи. — Голос Морока звучал резко, но в нём слышалось облегчение.

Чуть не опоздал, но успел, и пока он здесь — никто её не тронет. Морок повернулся к Карине спиной, закрывая её от следующей атаки, — живой щит, стальная стена, непробиваемая защита. Вместе они шагнули вперёд, в самую гущу битвы.

Теперь она видела не только нити врагов, но и то, как Гурий ловко их перерубал, освобождая пространство, — каждое его движение было точным, выверенным, смертоносным. Питер мгновенно среагировал на рывок, не побежал к ним, а двинулся сквозь призраков, как нож сквозь масло.

Его когти создали вихрь — воздух закрутился, засвистел, — который на мгновение рассеял их эфирные формы, разметал, как осенние листья.

Питер оказался рядом, его спина прикрывала их с другой стороны.

— Дышите. Они питаются страхом. Покажите им гнев. Ваши мечи могут их ранить. Но только если вы верите, что можете. — Его голос прозвучал тихо, но ясно — как инструкция, как напоминание, как приказ.

«Не бойтесь»

Они чуют страх. Заменить его яростью — и они отступят.

Лидия бросила быстрый взгляд в их сторону — всего на секунду, — прежде чем снова сосредоточиться на статуях.

Её глаза горели тем самым огнём, что бывает у банши перед криком.

— Гнев — наш лучший союзник. Я всегда это говорила. Не давите страх — преобразуйте его.

Страх парализует. Гнев — освобождает. Превратите одно в другое — и вы станете непобедимы.

Энтони, закончив с последним призраком в своей зоне, одним плавным движением перевернулся через спинку скамьи — легко, как акробат, — и оказался рядом с Кариной. Его плечо почти касалось её, и она почувствовала исходящее от него странное, успокаивающее тепло.

Он не стал вставать между ними — не хотел нарушать их связь, — а встал рядом.

Тони тихо поправил, и его голос, обычно такой саркастичный, такой колючий, звучал почти нежно.

— Не вера. Уверенность. Ты знаешь, что можешь, Карина. Уже сделала это, просто сделай снова. — Его присутствие было твёрдым и незыблемым, как скала, как якорь в бушующем море.

Она рвала нити раньше, сотни раз.

«Просто вспомни — и сделай это опять».

Пальцы Карины сжались в кулак, будто схватив невидимую нить. Она могла, делала это. Она — Мара, и нити слушаются её.

Провидец протянул руку — не к призракам, а к пустоте перед ними, — и спросил:

— Ты слышишь их шёпот? — В его глазах вспыхнуло то самое холодное серебристое сияние, которое позволяло ему видеть скрытое. — Они говорят о боли, потере, о том, что их удерживает здесь. Дай им услышать что-то другое, — и тогда он заговорил.