Смертоносная

Ещё немного, чуть-чуть. Песок кончается — но и статуи не вечны.

Тони, стоя в центре комнаты и не отрывая взгляда от призраков, сжимал в одной руке ритуальный кинжал, а другую вытянул вперёд, начиная читать заклинание. Его тихий, монотонный голос заполнил пространство — слова были древними, как сам мир, и тяжёлыми, как могильные плиты.

Они заставляли полупрозрачные тела корчиться и сжиматься, словно от невыносимой боли.

Он видел их, их нити, узлы, что держали тех здесь. И развяжет их — один за другим.

Карина сжимала меч, пробиваясь сквозь толпу призраков.

Её клинок — не ритуальный кинжал, а простой стальной меч — рассекал воздух и то, что было тоньше воздуха.

Она не рубила самих призраков — видела их тонкие серебристые нити, тянущиеся к алтарю, к демону, к самому источнику их мучительного существования.

Взмах — и нить лопалась с тихим звоном. Ещё взмах — и ещё одна душа освобождалась. Призраки исчезали, растворяясь в воздухе с тихим, почти благодарным вздохом.

«Идите»

Они свободны, больше не его солдаты.

Гурий, словно тень, следовал за Кариной — то обгоняя её, заслоняя от внезапной атаки, то прикрывая спину, когда она рвалась вперёд. Они двигались как единое целое — два клинка, две тени, две половинки одного существа.

Его меч выписывал замысловатые дуги, рассекая не самих призраков, а тусклые багровые нити, тянущиеся от них к алтарю.

Он двигался быстро и без слов, не тратя силы на пустые фразы, экономя каждое движение — фехтование Мороков было экономным, смертоносным, лишённым всего лишнего.

— Держись ближе к центру, — сквозь стиснутые зубы прорвался его голос, когда он отразил очередную атаку. — Их становится меньше, но они не исчезают. Демон черпает силу из алтаря.

Пока алтарь цел — призраки будут возвращаться. Нужно добраться до источника и перерезать главную нить.

Провидец, уже двигаясь, кивнул, но не побежал на призраков, а растворился в тени у стены, слился с темнотой, как будто его и не было, и вынырнул уже за ними. Он не видел призраков, а видел узлы, тонкие, как паутина, которые держали их в этом мире. Его глаза, лишённые привычной насмешки, горели холодным серебристым светом.

Вот они где. Сплетения. Узлы. То, что держит их здесь против воли.

Сейчас он их освободит.

— Базовая некромантия, но запутанная. Как будто ребёнок учится вязать. — Пальцы Карины, быстрые, как молния, пронзили воздух, не касаясь призраков, но рвали невидимые нити у их основания.

Призраки замирали, начинали мерцать и рассыпаться в пыль с тихим шипением, будто горящий пергамент. Запах гари смешивался с запахом ладана, создавая странное, почти ритуальное благовоние.

Корнелий, тем временем, уже стоял перед первой статуей, не пытался сломать её — он переписывал её суть. Его мелки летали по воздуху, оставляя на каменной груди быстрые, сложные символы — те самые, что он знал как переводчик языка фейри, языка, на котором говорила сама реальность.

Корни крикнул Питеру и Лидии, не отрываясь от работы:

— Они не просто оживут — они сосуды. В каждый из них вшита часть заклинания. Разрушьте симметрию — нарушите весь круг! Лидия, кричи в точку между третьей и четвёртой статуей слева! Там резонансная точка!

Круг замкнут симметрией. Разбить её — и круг распадётся.

Он закончил символ и отпрыгнул назад как раз в тот момент, когда статуя затрещала.

Звук был похож на стон — долгий, низкий, вибрирующий, — и по камню поползла сеть трещин. Из трещин начал сочиться не свет, а густая, чёрная, как смола, тьма — та самая, что питала ритуал, что текла по жилам демона, что была его силой и его проклятием. Все сверкающие зеркальные осколки вдруг повернулись, повинуясь чьей-то невидимой воле, направляя отражённый свет не на статуи, а на вытекающую из них черноту. Свет лёг на поверхность тьмы — и тьма не рассеялась, не отступила. Вместо этого она начала отражать. Но не свет. Она отражала саму пустоту внутри смолы, её бессмысленное, механическое повторение, — и усиливала его до абсурда. Смола заколебалась, её течение нарушилось, будто она внезапно усомнилась в собственном существовании.

Зеркала показывают правду. А, правда, в том, что она — ничто, пустота. Имитация жизни и смерти, которая не может выдержать собственного отражения'.

Гурий резко замер. Его тело, только что пребывавшее в непрерывном, текучем движении, застыло на месте, как изваяние. А затем крылья — те самые, что до этого были тесно прижаты к спине, — резко расправились, создавая мощный поток воздуха.

Вихрь пронёсся по помещению, заставив ближайших призраков замереть на мгновение, заколебаться, потерять форму в бушующем воздушном потоке.

Стоп. Дальше — иначе.

Дальше — его способом.

Меч, доселе оружие точное, взмыл вверх в резкой, почти театральной дуге — и в этом движении было что-то от древнего танца, от ритуала, от того, что предшествовало сотворению миров.

— Он недооценил силу хаоса. — Голос Морока, низкий и глубокий, теперь звучал с металлическим, звенящим отголоском, заставив стены задрожать; тени на потолке сжались, словно услышав приговор. — Симметрия — это порядок. Но мы, — он усмехнулся, обнажая клыки в мрачном торжестве, — вне порядка.

Спекулиум строил круги и линии, рассчитывал и планировал. А они — хаос, дикая, неукротимая сила, которая не вписывалась ни в какие его расчёты.

Его пальцы, сжимая руку Карины, стали теплее — не горячее, а именно теплее, наполняясь той самой жизнью, о которой говорила банши.

Пак усмехался, наблюдая за дрожащей смолой. Его зелёные глаза отражали колышущуюся тьму, и в этом отражении было что-то хищное, удовлетворённое.

— Сомневаешься, тварь? — он повернулся к Корнелию. — Хорошая работа. Теперь бей!

Корни показал ей правду — а, правда, разрушительнее любого меча.

«Добей, пока она слаба»

Питер не терял ни секунды. Его тело сорвалось с места, как выпущенная из лука стрела, и он бросился на ближайшую статую. Когти, сверкая в темноте холодным золотом, вонзились в трещину — ту самую, что оставил серебряный песок, — расширяя её, разрывая камень, как бумагу.

Каменная плоть, лишившись поддержки тьмы, начала крошиться; осколки гранита полетели на пол, высекая искры.

— Лидия, ещё раз! — рявкнул он, отступая на шаг и готовясь к новой атаке.

Лидия, собрав силы — те самые, что были на исходе после первого крика, — закричала снова. Её ледяной голос, нечеловеческий, запредельный, ударил в резонанс между статуями.