Смертоносная

— Он прав, — сказал он, глядя на Карину. — Карина, видишь нити? Те, что связывают их с алтарём? Если сможешь перерезать, не касаясь верёвок, у нас будет шанс.

Она резала нити судьбы. Пусть перережет и эти.

Демон споткнётся.

Карина омыла руки в святой воде. Холодная жидкость коснулась обожжённых ладоней — и боль на мгновение отступила, сменившись чистотой, лёгкостью, ощущением, что она делает что-то правильное.

Святая вода.

Последний раз она касалась её в церкви Пака, теперь — перед битвой. Всё меняется, кроме одного — она всё ещё боролась.

Провидец повернулся к Питеру, игнорируя гневные взгляды Скотта.

Его глаза были холодными, оценивающими — он не судил.

— Твой бывший бета. Он упрям? Глуп? Или просто стал идеальной мишенью для демона, который знает тёплые чувства?

Демон бьёт по самому дорогому.

Спекулиум знал его историю и знал, что эти двое — его ахиллесова пята.

И он использовал это против него.

Шаги Карины были бесшумными, а взгляд — холодным. Она двигалась, как хищник, обходящий добычу: плавно, текуче, ни одного лишнего движения.

Пленники, возможные союзники или возможная угроза.

«Разберёмся»

— Шеи чистые. Укусов нет. Повезло, — приседая перед ними на корточки, она осмотрела их на наличие укусов или крови — быстро, профессионально, как человек, привыкший оценивать раны.

Её пальцы уверенно взяли руку девушки, вытягивая живые серебристые линии под её удивлённым взглядом, нити замерцали, запульсировали, отозвались на прикосновение Мары.

— Так ты банши. Почему ты не спугнула демона криком? У тебя же такая способность.

Кричи — и они бегут. Кричи — и сама реальность трещит по швам.

Так почему она молчала?

Лидия посмотрела на серебристые нити с потрясением — на её лице отразилась целая гамма чувств: недоверие, страх, робкая надежда. Она никогда не видела свою связь с миром так ясно, так осязаемо, затем подняла взгляд на Карину, сжимая кулаки — унижение и ярость боролись в ней с облегчением от того, что их нашли.

Лидия кивнула на свои путы.

— Он заставил меня петь колыбельную для ритуала, чтобы усыпить что-то или кого-то. И банши не кричат — они воют. Скотт пытался помешать, но нас схватили как раз перед тем, как они начали последние приготовления. — Её голос был хриплый от напряжения, но в нём слышалась горькая усмешка — та самая, что появляется, когда вспоминаешь собственную беспомощность.

Она не кричала, пела колыбельную для монстра, и с каждым словом что-то просыпалось в глубине.

Карина задвинула нити обратно — аккуратно, бережно, словно укладывала драгоценность в шкатулку, потом выпрямилась и, показывая на своих спутников рукой, представила каждого с той будничной интонацией, с какой перечисляют покупки в лавке.

— Ты Лидия? Я Карина. И я Мара. С Питером, я думаю, вы знакомы. В очках — это Корнелий Стоун, он переводчик языка фейри. Тот парень с книгой — это Энтони, провидец; да, его аура ониксово–чёрная, не удивляйся. Тот мужчина с чёрной маской — это Морок, он моя Тень, в прямом смысле. Постарайся сильно не пялиться. Будет, что детям рассказать.

Вот их команда, разношёрстная, странная, но другой у них не было.

Принимайте как есть.

Пак, не услышав своё представление, картинно раскланялся — одна рука к сердцу, другая отставлена в сторону, — и его бубенчики на шапке мелодично зазвенели.

Этот звук был до того неуместным в осквернённом храме, что на мгновение все замерли.

— Я — гоблин, но на вашей стороне, — произнёс он с лёгкой, горькой усмешкой. — Звучит как начало плохого анекдота, — Пак повернулся к Лидии и Скотту, и его лицо на мгновение стало серьёзным — ушла шелуха шутовства, обнажив что-то древнее и опасное. — Но Мара не врёт. Я действительно с вами. По крайней мере, сегодня.

Сегодня он их союзник.

Что будет завтра — не знает никто.

Но сегодня с ними до конца.

Питер, не сводя глаз со Скотта, сделал шаг вперёд.

Его лицо было похоже на маску — слишком много эмоций боролись под ней, чтобы позволить хоть одной проступить наружу: гнев, боль, надежда, снова гнев, снова боль. Старые раны, которые он думал давно затянувшимися, кровоточили с новой силой.

Его бывший бета.

Что тот наделал? И что он наделал, что Скотт оказался здесь?

— Карина права, — сказал он, глядя на бывшего бету. Его когти были обнажены, но голос стал мягче — настолько, насколько вообще мог быть мягким голос Питера Хейла. — Но я не верю, что ты предал стаю добровольно.

Питер перевёл взгляд на Лидию, и в его золотых глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— И ты тоже. Демон манипулировал вами, использовал ваши слабости. Но у нас есть шанс всё исправить.

Он давал им этот шанс, не потому, что доверял, а потому что хотел верить, чтобы всё было не зря.

Корни подошёл ближе к алтарю и внимательно осмотрел его поверхность. Камень был холодным, но от него исходило какое-то болезненное, лихорадочное тепло — словно внутри билось чьё-то больное сердце. Его пальцы парили над камнем, не касаясь, будто он пытался прочитать невидимые письмена, вырезанные не на поверхности, а в самой сути вещей. Глаза его сузились, улавливая то, что было скрыто от обычного взгляда.

— Нити, — прошептал он, обращаясь к ним. — Я вижу их. Тонкие, как паутина, они тянутся от алтаря к связанным, — Корнелий кивнул в сторону пленников, и его голос дрогнул — то ли от напряжения, то ли от чего-то ещё. — Если ты перережешь их, они освободятся, но демон почувствует и придёт.

Это цена.

Они освободят их — но лишатся внезапности.

Он узнает и будет готов.

Но другого выхода нет.

Гурий приблизился к алтарю и встал рядом с Корнелием. Взгляд скользнул по камню, пытаясь найти те самые нити, о которых тот говорил, — и нашёл, едва видимые, дрожащие, словно струны перед тем, как лопнуть.

Его крылья — всё ещё опалённые, всё ещё дымящиеся — чуть развернулись, создавая дополнительную тень над алтарём. Когда он заговорил, голос его был тихим, но твёрдым — не вопрос, а уверенность, та самая, что не требует подтверждений.

— Сможешь? — спросил Морок, обернувшись.

Их взгляды встретились — Карины и Гурия, — и между ними промелькнуло что-то, чего не требовалось объяснять словами.

— Если да, я прикрою, — он выхватил меч. Лезвие тускло блеснуло под светом лампад — длинное, острое, готовое к последнему бою. — Будем готовы.

Он был всегда готов.

Особенно когда на кону — Карина.